NEWS 2SWEET

Жаркий воздух Кубани лета 1943 года был густым и сладким от пыли с полей и запаха спелых яблок. Он словно застыл между белыми хатами, не шелохнувшись, и только над железной дорогой дрожал прозрачный маревый столб. В такой зной даже куры прятались в тени, и казалось, весь мир замер в тяжком ожидании.

— Слыхала, Зоя, шо там ближе станции? Ох, ох, вот страсти-то, вот кошмар несусветный! — соседка Валентина, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, забежала во двор, опираясь о косяк двери. Ее косынка съехала набок, и влажные пряди волн липли ко лбу.

— Не слыхала, а чего такое? Ну гудок паровоза слышала, даже несколько, длинных, протяжных, будто стонут они, а не гудят. Но уж привыкла к ним, железка же рядом, — отозвалась Зоя, отрывая взгляд от грядки, где она полола упрямые сорняки.

— И шо? Не любопытно было? Я вот побежала посмотреть, шо творится, а оно… Ох ты, шо робыли, шо робыли! Господи, пронеси и сохрани! — женщина прижала руку к груди, пытаясь поймать дыхание.

— И шо робыли? — Зоя отложила тяпку и внимательно посмотрела на соседку, в ее душе нарастала тревожная струнка.

 

— Наши хлопцы поезд с немцами остановили, всех, всех уложили, я ужо убёгла оттудова, а ну шальная пуля и в меня прилетит? И без того душа в пятки ушла!

— А ежели ты убёгла, как видала, что всех положили? И кто кого положил? — с долей скепсиса спросила Зоя, хорошо зная вздорный характер соседки.

— Да кто же еще? Наши немчуру положили. Я уверена. По глазам видела, у наших такие глаза горели, яростные! Пошли посмотрим, а? — ухватилась Валентина за рукав ее простенького платья.

— Не пойду, и ты не ходи. С ума, что ли, сошла? Тут наоборот, прятаться надо, а ну немчура вновь в станицу войдет? Прошлого года тебе не хватило? Полстаницы жителей лишились! До сих пор сердце кровью обливается, как вспомню! — голос Зои дрогнул.

— Бабы! Бабы! Все на сбор! Срочно на площадь! — по пыльной улице шел и кричал хриплым от напряжения голосом председатель сельского совета.

— Ух ты, Господи, никак беду накликали… — Зоя тревожно огляделась, будто ища в знакомом пейзаже признаки надвигающейся беды.

Через час все станичницы, старики и дети собрались на площади, притихшие и встревоженные. Они слушали председателя, который стоял рядом с тремя военными в пропыленных гимнастерках. Лица у бойцов были усталые, но твердые.

 

— Бабы, дело тут такое… важное и горькое одновременно, — начал председатель, снимая картуз и вытирая платком потный лоб. — В том поезде, что наши хлопцы отбили, два вагона детей, в лагеря их перевозили с Кавказских гор. Возьмите пока на постой к себе, хотя бы на несколько дней, обогрейте, накормите. Назад нельзя их вести, бои идут, да и у многих, скорее всего, родителей уж нет. Сироты они теперь, бедолаги.

— Где дети-то? — Валентина выступила вперед, сжимая в руках кончик фартука.

— Там же, на станции, в вагоне сидят, боятся, жмутся друг к дружке.

— В жарюку.. В вагоне.. А шо там оставили, шо суды не притащили? — послышался недовольный, испуганный крик с разных сторон.

— Ну так.. времени не было, — председатель снова снял кепку и смотрел на землю, не в силах встретиться взглядом с женщинами.

— Пойдемте, женщины! — решительно выступила вперед Зоя, и ее тихий, но твердый голос прозвучал как набат. — Чего ждем? Нечего тут советы держать, когда детки чужие в теплушке сидят! — И за ней, как за вожаком, потянулись гуськом жительницы станицы, сердито и с укором поглядывая на председателя. Разве можно было усомниться, что они откажутся? Не бывает в такое лихое время чужих детей. Ребятня и так страху натерпелась, сердце каждое их плача ждет.

Они пришли на станцию, и картина открылась им суровая. Дети разного возраста, от мала до велика, сидели на земле у вагонов, жались друг к другу, испуганно глядя на взрослых. Зоя, стараясь не смотреть по сторонам и не видеть тела в серой форме, лежавшие неподалеку, подошла к мальчишке, который сидел на насыпи в стороне и плакал, прижав ладошки к лицу. Плечи его мелко вздрагивали.

— Как зовут тебя, хлопчик? — она присела рядом, положив руку на его костлявое плечо.

 

— Расмик. Гуриев Расмик, — прозвучал тихий, прерывистый ответ.

— А лет тебе сколько, Расмик?

— Восемь.

— Чего плачешь? — ласково спросила она, поглаживая его по худой спине, чувствуя под тонкой тканью рубахи каждое ребро.

— Страшно мне, тетенька. Очень страшно. И кушать хочется, и мамки нет…

— Но теперь уже все прошло, слышишь, хлопчик? Все плохое позади. Вставай, пойдешь со мной… — она огляделась и увидела, что женщины уже подошли к другим детям, так же ласково их утешают, знакомятся и уводят в сторону станицы, к теплу и еде.

Доведя Расмика до своей хаты, Зоя указала ему на два деревянных ведра, стоящих на солнце, и велела мягко, но настойчиво:

— Иди за сарай, ополоснись хорошенько. Вот, — она протянула ему чистую, хоть и потертую простынь и кусок темного хозяйственного мыла, — всю одежу свою оставишь за сараем, я сожгу ее потом, вся драная и вонючая, такую уж в порядок не привести, только заразу в дом принесешь.

Оглядев голову мальчишки, она с грустью покачала головой — как же там без насекомых, после таких дорог…

Пока он мылся, она залезла в старый дубовый сундук, доставшийся от матери, и достала одежду племянника, которая у нее бережно хранилась. Длинноваты штаны и рубаха, но ничего, закатает штанины и рукава, зато все чистое, пахнущее солнцем и полынью.

 

Вот показался Расмик, робко ступая босыми ногами и будучи завернут в простыню, как в саван.

— Давай-ка сбреем шевелюру твою, потом еще раз голову ополоснешь, и уже можно будет одевать чистое, — предложила Зоя, доставая бритву.

Мальчик, почесав голову, молча кивнул в знак согласия, доверчиво подставив голову.

Через полчаса, одетый в рубаху и штаны не по размеру, но чистый и сверкающий лысиной, мальчик садился за деревянный стол и жадно, прямо из глиняной тарелки, не беря ложку в руки, выпил горячую похлебку. Зоя с жалостью покачала головой:

— Когда ты последний раз ел, милок?

— Вчера утром, нам дали по куску хлеба, — Зоя готова была заплакать, услышав этот тихий, безразличный ответ. — Тетенька, а можно еще? Очень вкусно.

— Можно, но немного попозже, хотя бы час пусть пройдет, а то живот заболит. И хватит меня тетенькой называть, мне всего двадцать два года. Не доросла я еще до тетеньки. Мое имя Зоя.

— Спасибо, Зоя, — его большие, темные глаза начали медленно моргать, и она поняла — его неудержимо клонит в сон.

Пережитый страх, долгая дорога и часы мучительной неизвестности держали в напряжении детский организм. И вот теперь, помывшись, поев, он наконец-то расслабился, и мальчишку потянуло в сон.

— Ложись, ложись, спи.
 

— Я еще поем, — зевая, пробормотал Расмик. — А потом лягу, честно.

— Давай поспишь, а потом поешь, — рассмеялась Зоя, гладя его по стриженой голове.

Едва Расмик дошел до широкой деревянной кровати и улегся на нее, как глаза его сами закрылись, и спустя несколько минут он уже спал глубоким сном, тревожно вздрагивая и что-то бормоча.

Глядя на мальчишку, Зоя поежилась от холода, пробирающего до костей, хотя в хате было душно. Что пришлось ему пережить в его совсем еще детские годы? Что вообще всем им, этим малышам, пришлось пережить?

Зоя, закрыв глаза, села на стул и облокотилась о его спинку. За что им все это? Почему у них такая судьба, жестокая и несправедливая?

Десять лет назад Зоя, ее мать Елена и отец Виктор приехали из Краснодара в станицу. Отец что-то не поделил со своим начальством, и его «сослали» в маленькую станицу, назначив бригадиром на поле. Но мать была тайно довольна, сама она ранее жила на хуторе и городская жизнь была не по ней, скучала она по просторам, по хатам с резными ставнями… Ей тесно было в коммунальной квартире, хотелось выйти в лесок, грибочки собрать, грядку всполоть.. Сделать все, что она привыкла делать в детстве, до юности, до того, как уехала в город и встретила Виктора.

Отец Зои сперва не разделял ее ликование, хмурился и дурной называл эту затею, а потом и сам понял прелести сельской жизни. Ну да, трудная работа, но кому сейчас легко? Зато рыбалка на тихой речке, зато лесок небольшой рядом, курочки вон бегают, на завтрак яички всегда есть, молоко из-под коровы. Не надо на рынок идти, вот оно все, рядом. И дышится легко и вольготно, полной грудью.

Зоя, которая в город сначала рвалась, тоже передумала, ведь у нее здесь подруги появились, любимый.. Но потом все пошло наперекосяк.

И вот уже любимый на другой женится, а она со слезами на глазах плачет на груди матери. И вот она хочет уехать в город, но председатель не пускает, нужны рабочие руки. И вот июнь сорок первого года, сломавший ее жизнь и разделивший на «до» и «после»…

 

В прошлом году, когда немец вошел в село, отца и мать ее в первый же день убили. А она успела убежать и спрятаться в камышах, потом полгода с партизанами совершала вылазки. Немца прогнали, она вернулась в станицу и пыталась зажить прежней жизнью, но сперва не получалось — в хате она осталась совершенно одна, день был похож один на другой: работа, домашние дела, и поход на погост к родителям, где она могла сидеть в тишине и рассказывать им о том, как день прошел.

Потом потихоньку ее сердце успокоилось, приняла она неизбежное и стала все реже ходить на кладбище, развела кур, правда, корову пока позволить себе не могла. То хозяйство, что было, все пропало пропадом с приходом этих нелюдей.
Но ничего, она молодая, руки-ноги есть, справится как-нибудь, выдюжит…

Встав, она пошла к Валентине и увидела во дворе девочку лет десяти, которой состригали длинные, русые косички.

— Жаль красоту такую… — с сожалением покачала Зоя головой.

— А шо робыть? Счас не сострижешь, так она Ваньку и Аньку наградит вшами. Красота подождет, — вздохнула Валентина, ловко орудуя ножницами.

— Как зовут тебя, красавица? — спросила Зоя у девочки, поймав ее испуганный взгляд.

— Катя, — прошептала та.

— Меня Зоей зовут. Приходи в гости, я в соседях живу, через два двора, с синим ставнем.

Девочка молча кивнула, и Зоя спросила у Вали:

 

— Есть во что переодеть ее?

— Есть, Анька сорочку свою дала, да платьице, а Ванька галошами своими поделился. Ничего, с миру по нитке, дитенку рубаха. Твой как? Видела, хлопчика ты к себе повела, совсем крошку.

— Спит, бедолага, намаялся.

— Добро, шо спит, пущай в себя приходит, душу отдыхает.

Зоя вернулась домой и увидела Расмика, который уже сидел на кровати и потирал кулачками сонные глаза. Оглядевшись и увидев Зою, он неуверенно улыбнулся.

— Голодный? — мальчик кивнул. — Ну пошли, покормлю, я как раз уху сварила.

Налив ему еще похлебки и дав ломоть душистого отрубного хлеба, Зоя села рядом. Мальчик уже не кидался так жадно на еду, жевал каждый кусочек медленно и внимательно, и казалось, наслаждался самим процессом, вкусом и теплом.

— Расмик, как ты в плен попал? — осторожно спросила она, когда он доел.

— Дед с бабушкой ушли в соседний поселок, там прихворал кто-то, а бабушка моя лечит людей, травами там всякими, заварками, — он говорил с едва заметным, певучим акцентом, тщательно подбирая русские слова. Но тут же по щеке Зои побежала слеза, едва она услышала продолжение: — Я дома сидел, вдруг забежали во двор непонятные люди, они не говорили, а как будто лаяли. Непонятные слова, я ни одного не разобрал. Один из них вытащил меня за шиворот из дома, пинком погнал на улицу, а там уже другие люди были, наши.

 

Я плакал, просил меня отпустить, но они смеялись и дом наш подожгли. Потом нас погнали на станцию, разделили — детей в один поезд, взрослых в другой. Привезли на другую станцию, мы там три дня в вагонах просидели, Алан помер, Марийка тоже, — он вытер тыльной стороной ладони слезы, покатившие по щекам. — А потом мы опять ехали, ехали, и вдруг поезд начал гудеть, остановился, немцы забегали, что-то кричали, потом слышали выстрелы и мы сидели, зажав уши, потому что было страшно. Потом.. Потом дверь вагона открылась и дяденька так смешно сказал:

— Выходьте, дитяточки, давайте, хлопцы и девахи, на выход. Воли уже.

И вот мы здесь…, — шмыгая носом, закончил он.

Зоя быстро вытерла слезы со своего лица и своим платком утерла его мокрые глаза. Она съежилась, представив, что почувствовали дед и бабка Расмика, вернувшись в свое поселение. Если они вообще вернулись…

— Имя у тебя какое-то чудное, Расмик.. Необычное.

— Мы осетинцы, — гордо ответил он, выпрямив спину, и в его глазах на мгновение блеснула искорка достоинства.

— А мама твоя, и папа, они где?

— Мамку я не помню, она померла, когда я маленький был. А папка в августе сорок первого ушел на фронт.

— Жив он? — с замиранием сердца спросила Зоя.

— Не знаю, — пожал плечами Расмик. — Бабушка говорила, что он герой.

 

— Вот что, хлопчик, поживешь пока у меня, ну а потом будем твоих родных искать, как фронт подвинется.

— Вы так смешно называете меня — хлопчик. Это кто? — впервые за все время в его глазах появилось что-то похожее на детское любопытство.

— У нас тут так называют мальчиков. К твоему имени мне привыкнуть надо, — Зоя улыбнулась, и на ее сердце стало чуточку легче.

— Я если что, помочь могу по хозяйству, не смотрите, что мне всего восемь лет, я уже дрова колоть научился, дед научил… И за стадом присмотреть могу, и воды натаскать.

— Дрова наколоть не помешает, — ответила Зоя. — Будем вместе, понемногу колоть. Воду тоже потихоньку на пару натаскаем, коли надо будет. А вот стада у нас нет. Подворье в прошлом году все этим вражинам на еду ушло, и что на ферме было, тоже, вот, потихоньку телят и поросят подвозят. Ну ничего, справимся, переживем и это… Главное, что живы.

Кавказ освободили осенью этого же года, председатель сельского совета посылал запросы, ища родных развезенных по станицам детей. Кто-то нашелся, приехал за ребенком, а к кому-то из детей уже никто не приедет. Сердобольные женщины, привыкшие к детишкам, не пожелали отдавать их в детский дом, ну и пусть рот лишний в семье, но ведь это же и руки рабочие дополнительно, да и душа в доме не одна. Вот и соседка Зои, Валентина, тоже получила ответ: никого не осталось у Катюши Смирновой, никто ее не заберет.

 

— Оставлю у себя девку, пущай живет, пущай растет. А шо робыть? Ну как я ее в город в дом ребенка определю? Прикипела я к ней, как к родной, — говорила она Зое, ласково поправляя Кате уже отросшие волосы.

Зоя улыбалась. Пусть Валентина была местной кумушкой, этакой сплетницей, любившей совать свой нос куда не просят, но душа и сердце у нее были добрыми, золотыми.

— А о родных твоего хлопчика не слыхать? Живы, али нет? — спросила Валентина.

— Ничего не слышно, — покачала головой Зоя. — Запрос сделали, дом Гуриевых сгорел, как и весь небольшой хутор. Следы затерялись.

— У себя оставишь?

— Оставлю, вдвоем не так скучно. А там.. поживем — увидим… Он же помощник мне, не ребенок, — улыбнулась Зоя, глядя, как Расмик ловко управляется с колкой дров.

Апрель 1944 года

— Вережко! Вережко! Зоя! — услышала она на улице голос Дарьи, помощницы председателя. — Иди в сельсовет, бумага какая-то пришла, важная!

— Что за бумага? — Зоя вытерла мокрые от мытья полов руки и поспешила к калитке.

— Запрос очередной пришел, хлопчика твоего касается. Вроде как родня нашлась!

 

— Расмика? Родные нашлись? — Зоя не знала, радоваться или нет. Сердце сжалось в противоречии. С одной стороны, хорошо, если семья Расмика нашлась, а с другой стороны… Привыкла она к мальчишке, будто сыном он ей стал, частью ее одинокой жизни.

— Дед с бабкой объявились! Живы! Иди же, иди, не мешкай!

Зоя пришла к председателю, тот сидел за столом, довольный, и размахивал каким-то листом.

— Ну что, Зоя Михайловна, пляши. Запрос пришел, нашлись родственники твоего Расмика. В Моздокском районе.

— Где они сейчас? — спросила она, чувствуя, как у нее слегка подрагивают колени.

— В одном из сел под Моздоком. Прислали телеграмму, просили, если есть возможность внука им привезти. Вроде как дед плохой, после всего того, бабка ухаживает за ним, бросить не может. Говорили, что заплатят за дорогу и издержки, коль смогут. Так что, я сейчас с городом свяжусь, узнаю, кто может хлопчика доставить…

— Стой, Борисыч, а можно мне самой? — неожиданно для себя вырвалось у нее.

— Что самой? — он удивленно моргнул и уставился на нее.

— Отвезти его. Лично.

— Сдурела? Али дел никаких нет? Работы полно!

— Ну можно же что-то придумать? Ну пойми, Борисыч, прикипела я к мальчишке, дай хоть самой его отвезти, заодно познакомлюсь с дедушкой и бабушкой Расмика, гляну, в какие руки отдаю. Душа спокойней будет.

— А работать кто будет? План надо выполнять! Весна на носу! — грозно сдвинул он густые брови.

 

— Так это, выполним. Вернусь, два плана тебе выполю. Все прополем, все засеем. Ну прошу тебя, как женщина женщину, — взмолилась она.

Председатель посмотрел на нее пристально, потом махнул рукой, сдаваясь:

— Ладно, ладно, черт с тобой. Собирайтесь, сейчас адрес напишу. Но языком не трепись нигде, что я тебя отпустил, найду чего в бумагах написать, отпишусь. Помню я, Зоя, заслуги твои партизанские, да как ты после возвращения вкалывала, как проклятая, без выходных и проходных, лишь бы в родной хате в одиночестве не сидеть. Поезжай. Только быстро!

Вернувшись домой, Зоя рассказала Расмику о том, что предстоит им долгая дорога. В глазах мальчишки зажглись искорки радости, он подпрыгивал на месте и радостно кричал. Но потом вдруг искры эти угасли, он посмотрел на Зою исподлобья и заморгал часто-часто, пытаясь сдержать слезы.

— Это что же, мы с тобой расстаемся? Навсегда?

— Выходит так… Ты же к родным едешь, это же хорошо.

— И никто не будет называть меня «хлопчик мой». И похлебки такой вкусной не будет, — он всхлипнул.

— Расмик, там тебя дедушка и бабушка ждут, они по тебе скучают, — Зое дико хотелось разреветься, но она изо всех сил сдерживала себя при ребенке. — Дедушка болен, ты ему нужен сейчас, как лучший лекарь. А ты будешь мне писать письма, подрастешь, и можешь приехать ко меня в гости… Все в наших руках.

Через два дня они уехали. Дорога была долгой и утомительной, но Расмик, прижавшись к окну, смотрел на меняющиеся пейзажи, а Зоя хранила молчание, пытаясь сохранить в сердце каждый миг, проведенный рядом с ним. К следующему дню они добрались в одно из сел под Моздоком. Найдя нужный адрес, Зоя, крепко держа Расмика за руку, постучала в покосившуюся калитку, и тут же из-за забора заливалось лаем сторожевой пес.

— Кто там? — из низкого домика с резным крыльцом вышла женщина лет шестидесяти, с гордой осанкой, но уставшими глазами, и настороженно посмотрела на Зою.

 

— Бабушка, это я, я! — Расмик вырвал руку и стрелой забежал во двор, кинувшись к женщине.

Женщина вдруг, словно подкошенная, упала на колени, прижала руки к груди, и слова ее были едва слышны, похожи на молитву:

— Внучек мой, Расмик мой…Кровиночка моя… Орел мой горный…Жив, жив… Увидела тебя, значит, и жить дальше есть зачем…

Зоя заплакала, глядя на эту сцену, не стесняясь своих слез. Расмик подошел к женщине и обнял ее, уткнувшись в плечо, а она, рыдая, гладила его по стриженой голове.

Допивая горячий травяной напиток с терпким горным вкусом, Зоя слушала бабушку Расмика, Заиру Алиевну, пока за занавеской в соседней комнате мальчик сидел рядом с дедом и что-то тихо, с жаром рассказывал ему.

— Мы с Аланом больную навещали в соседнем ущелье, а Расмик дома был, на хозяйстве остался. Возвращались мы с ним через горы, мне надобно было редкие травы одни собрать, они только там и растут. И вдруг с горы смотрим, поселок наш горит, дым черной трубой до неба. Мы с дедом, не помня себя, туда, а там… Не успели мы. Уже никого не было, — по лицу женщины пробежала печальная, горькая тень. — Немцы как саранча двигались по маленьким поселкам, ничего после себя не оставили, несколько человек лишь уцелело, те, кто в пещерах спрятаться успел.

Мы узнали от них, что внука нашего, Расмика, угнали. Ох, вот тут дед мой, Алан, сразу слёг. Сердце не выдержало. И я бы вместе с ним, но в руки взять себя смогла. Подумала ведь как — а ну помру раньше времени, и дед брошенный, и внука не увижу, если жив он. Надежда была… Слабая, как огонек в степи, но была… Месяц жили на развалинах, питались тем, что уцелело, потом ночи холодные настали, думали, что нам дальше делать, куда идти, но тут нас власти переселили сюда, выдали дом свободный, как родителям Героя. Вот мы и переехали от родных мест, сердцем, конечно, там остались, — Заира Алиевна вытерла неслышную слезу кончиком белоснежного платка.

— А где ваш сын? Отец Расмика? — тихо спросила Зоя.

— Погиб в июне сорок третьего. Под Киевом. Я тогда скрывала от Расмика, не знала, как сказать, боялась ранить его душу. Героем погиб, — она встала, подошла к полке и взяла оттуда небольшую деревянную коробочку. Открыв ее, она печально посмотрела на лежащие внутри медали и ордена. — Вот, все что от сына осталось. Прислали мне из военного комиссариата… Иногда смотрю на них и разговариваю с ним.

Зоя молчала, она не знала, что сказать, какие слова утешения найти, просто положила свою ладонь поверх морщинистой руки пожилой женщины, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых фразах.

 

— Одна вот радость у нас теперь, внук. Спасибо тебе, Зоенька, какое доброе, великое дело ты сделала, от какой страшной напасти внука моего уберегла.

— Это не мне спасибо надо говорить, а нашим солдатам, они тот поезд отбили, они жизнь ему подарили.

— Ты могла в детский дом его отвезти, по закону, но не стала. Сердце свое материнское послушала. Спасибо тебе. И за то, что привезла, тоже спасибо, сил нашла, дорогу нашла. У нас с дедом денег немного, но все, что есть, отдам, за твои хлопоты…

Заира Алиевна протянула ей несколько смятых рублей, но Зоя мягко, но решительно отстранила ее руку, как бы не нуждалась в них.

— Оставьте, не надо. Мальчик растет, одежда ему нужна, обувь. В школу ему надо. У нас в станице он в школу ходил, а здесь есть?

— В соседнем поселке есть, начальная. На днях определю. Зоя, раз деньгами не берешь, возьми вот это… Только не отказывайся, — Заира Алиевна протянула ей старинную серебряную брошь с бирюзой, изысканной работы, и Зоя ахнула, увидев эту неожиданную в бедном доме красоту.

— Алан мне подарил на свадьбе. Хранила, как зеницу ока. Даже в самое трудное время не продала, хоть с голоду пухли. А тебе отдам, ведь ты привезла мне самое дорогое, что есть в жизни, ради чего я и жила эти месяцы. Бери, не отказывайся, носи в память обо мне. Носи и вспоминай добром.

Зоя пыталась отказаться, говорила, что это слишком дорогой подарок, но Заира Алиевна пригрозила всерьез обидеться, если она не возьмет.

— Хорошо, — сдалась Зоя, сжимая в ладони прохладную брошь. — Я буду носить эту брошь и всегда помнить о вас. Всегда.

Через три дня поезд уносил ее в сторону родной станицы. Она смотрела в окно на проплывающие мимо степи, и в душе у нее было пусто. Ну вот и все, — теперь она снова одна.

 

— Прощай, хлопчик мой, расти счастливым, — шептала она сквозь тихие слезы, глядя на уходящий горизонт, за которым осталась часть ее сердца.

Август 1945 года

Получив открытку от Расмика, Зоя улыбнулась, прижимая ее к груди. Вот уж год прошел, как они расстались, но связь друг с другом не теряли. Расмик всегда аккуратно писал ей письма своим корявым детским почерком, с кучей ошибок. Но справедливости ради надо было заметить, что ошибок было все меньше и меньше, значит он делает определенные успехи в школе, старается.

Через месяц после того, как Расмик вернулся к бабушке с дедушкой, Алан Эмильевич тихо угас, и они остались вдвоем с бабушкой. Заира Алиевна тоже писала ей время от времени, и Зоя с теплой улыбкой вспоминала эту, хоть и пожилую, но еще красивую и сильную духом осетинскую женщину с добрыми, мудрыми глазами и ласковым, певучим голосом.

— Зойка, — услышала она под окном знакомый голос. — На танцы пошли, гулять. Музыка уже играет!

— Неохота, — фыркнула она, глядя на вчерашнего фронтовика, красавца и балагура Савелия Миронова, который, сверкая белоснежной улыбкой, оперся о ее забор.

— А чего охота? Назови — горы сверну! — он заглянул ей в глаза.

— В речке искупаться. Жарища дикая стоит, духота. А на танцах пыль столбом.

— А пойдем, искупаемся вместе. А потом я тебя на лодке покатаю, по реке, до самой заводы.

— А люди что скажут? Что это мы вдвоем по ночам купаемся? — покосилась она на него.

— Что я опять, как собачка преданная, за тобой бегаю, а ты брыкаешься и замуж не идешь за меня, хоть тресни, — рассмеялся он.

— Ну вот и добегался, — тихо сказала Зоя, опуская глаза. — Согласна я.

— Правда? — Савелий подбежал, в один миг оказался на крыльце, схватил ее за талию и закружил. — Правда, моя ненаглядная?

 

— Правда, правда. Только слово дай, что верность хранить будешь. Ни на какую другую не посмотришь, как бы она тебе ни улыбалась!

— Да на что мне другие, когда ты есть на свете? А если ты меня со своим Лешкой сравнить решила, то зря. Осел он был, вот что я тебе скажу. Не видел под носом счастье свое, настоящее.

— Не говори о нем так, нельзя, — поморщилась Зоя. — Он жизнь отдал.

— Да, правда, о нем теперь или хорошее, или ничего… Прости.

Савелий и ее бывший жених Леша были когда-то неразлучными друзьями. Когда Леша женился на другой, обрюхатив ее, Савелий с Зоей общаться не перестал, сохранилась странная, но крепкая дружба между парнем и девушкой.
В сорок четвертом на Лешу пришла похоронка, а в сорок пятом Савелий, вернувшись домой, привез родителям и вдове Алексея его наградные часы и пожелтевшую фотографию.

Савелия никто дома не ждал, кроме престарелых родителей и малолетних брата с сестрой. Невесты не было, ибо тоже, как и Алексей в свое время, был он любителем погулять да девок пообжимать, а вот чтобы серьезно к кому-то приглядеться.. Не думал он об этом. И вдруг, вернувшись, он посмотрел на Зою другими глазами. Не как на друга детства, а как на женщину, сильную, красивую и одинокую. И принялся за ней ухаживать, по-настоящему. Сперва она все в шутку воспринимала, а потом как забавную игру. Но вот сегодня, проснувшись утром, Зоя решила дать согласие. Она поняла, что и Савелий стал для нее больше, чем просто друг.

— А что в руках у тебя? — спросил он, заметив смятый листок.

— Открытка и письмо. Только что почтальон принес.

— От хлопчика твоего? — улыбнулся он, с нежностью глядя на нее.

— От него. С именинами поздравил. Савка, я так по нему скучаю, — ее глаза стали грустными, влажными.

— Понимаю, он несколько месяцев с тобой прожил, как сын. Но он сейчас с родной бабушкой, в безопасности, в любви и тепле. У него своя жизнь, своя судьба.

— Да. Так и есть. Ты прав, — она вздохнула. — Ладно, долой грустные мысли, пошли на заводь, искупаемся, а потом ты пойдешь к своим родителям и все им скажешь.

— Они будут безмерно рады, ты для них как родная, — Савелий поцеловал ее шершавую ладонь и крепко обнял.

 

— Но вот еще… — Зоя посмотрела на жениха строго. — Жить будем у меня. В моей хате.

— В примаки меня записать хочешь? Будто своей хаты нет, своей земли, — сделал вид, что обиделся Савелий.

— Ну при чем тут это? У вас в хате еще твой младший брат и сестра, теснота. А у меня пустует большая хата, одна я там, как перст. Я была в ней хозяйкой, и в ней же и останусь хозяйничать. Это мой дом.

— Добро, только лишь бы замуж за меня вышла, я на все согласен. Хоть в шалаше живи, лишь бы с тобой, — рассмеялся он.

Июнь 1946 года

Два месяца от Расмика не было ни одной весточки, и Зоя стала всерьез беспокоиться. Тревога съедала ее изнутри.

— Почему он ничего не пишет, а? Савка, почему нет весточки? Ни строчки! Раньше хоть раз в месяц, как по часам.

— Откуда мне знать? Может, письма теряются, почта сейчас еще та. Подожди еще, не накручивай себя. И не надо плакать, какая ты плаксивая стала в последнее время.

— Это все беременность, сама не своя. Я прямо как кисель стала, ранимая. Хочется спать постоянно и плакать без причины.

— И плакать… — рассмеялся он, гладя ее по волосам. — Быстрее бы наш ребенок уже родился, интересно, кто у нас будет, девка, али хлопчик? Если девка, сразу хлопчика делать будем, чтобы защитник у сестры был.

— Вот и будешь его сам вынашивать и рожать, — разозлилась Зоя, которая была на седьмом месяце и не всегда понимала, почему ее мужа так все веселит в ее состоянии. То смеется над ее утиной походкой, то как с ребенком малым обращается, сюсюкает с ее животом.

— Не злись, моя хорошая, не капризничай. Яблочко хочешь? Сладкое, румяное? Сейчас из сада принесу, самое лучшее выберу. — Савелий тут же поднялся и пошел в сад, а Зоя только головой качала с невольной улыбкой. А что с ним будет, когда ребенок родится? Если он над ней беременной так трясется, так ребенка и вовсе избалует до невозможности.

Но, оставшись одна, она снова стала грустной и думала только о Расмике. Сердце сжималось в плохом предчувствии, в нем поселился холодный, тяжелый камень. Раз в месяц он обязательно писал или отправлял открытку, а тут — ничего, ни слова, ни строчки. Тишина.

Через три дня Сава вошел в дом с озабоченным видом и сел перед женой, взяв ее руки в свои.

— Зоя, мне на несколько деньков надо уехать. По делам.

— Куда? — насторожилась она.

 

— Бумага пришла, на сборы вызывают. Вчерашней почтой.

— Как? Опять? Война ведь кончилась! — глаза ее округлились от ужаса, и она инстинктивно прижала ладонь ко рту, защищаясь от страшной вести.

— Нет-нет, все в порядке, успокойся, — он сразу понял, что ее испугало. — Это плановое, учебное, ну помнишь, я в прошлом году в октябре ездил? Через три дня приехал. Вот и сейчас так же будет. Ничего страшного.

— Ты мне не врешь? Глаза в глаза смотри.

— Не вру, глупенькая. Честное слово.

— А где бумага? Покажи.

— У председателя. Завтра перед отъездом заберу. Все тебе покажу.

Савелий уехал, а Зоя занималась привычными делами, но душа ее не была на месте. В день по два-три раза к ней забегали то свекровь, то сестра с братом Савелия, переживали за нее, помогали по хозяйству.

Спросив у председателя, почему сборы летом, а не осенью, как в прошлом году, она получила невнятный, уклончивый ответ, но он заверил ее, что Савелий скоро приедет, как закончит свои дела.

Муж вернулся через пять дней. Вошел в хату без стука, когда Зоя, сидя на лавке, чистила овощи на суп.

— Мы приехали! — громко, с торжеством произнес он.

Обернувшись, Зоя выронила нож из рук — рядом с Савелием, загорелым и улыбающимся, стоял повзрослевший и очень серьезный Расмик.

— Хлопчик мой, — она медленно встала, боясь спугнуть видение, и подошла к нему, осторожно дотронувшись до его щеки. — Это и правда ты? Мне не мерещится? Ты ли это?

— Здравствуй, Зоенька, — он шагнул к ней и обнял ее большой, круглый живот, уткнувшись в него носом. — Я скучал.

— Но как, Савка? Как? Ты же на сборах был, — недоуменно уставилась она на мужа, не веря своим глазам.

 

— Сейчас все расскажу, дай воды хоть с дороги попить, а то горло пересохло, — проворчал муж, но в его глазах плясали веселые чертики, и он обнял их обоих.

Вскоре они сидели за столом, и Зоя не могла наглядеться на грустного Расмика, который жался к ней, как цыпленок к наседке, ища теплоту и ласку, которых был лишен все эти месяцы.

— Ты прости, что соврал про сборы. — ласково произнес муж, отпивая квас. — Но видел я, какая ты грустная ходишь, как переживаешь, места себе не находишь. Вот и решил во что бы то ни стало поехать туда и во всем разобраться. Тебе ничего не сказал, ты бы со мной бы собралась, а кто знает, что там и как… Приехал я в то село и узнал — Заира Алиевна умерла два месяца назад, воспаление легких, а Расмика в районный дом ребенка определили, как сироту круглую. Вот я и отправился туда, нашел хлопчика твоего. Вернее, нашего, — он улыбнулся, глядя на нее сияющими глазами. — Забрать его труда не составило, там такой бардак был после войны! Бумаги потеряли, никто ничего не знал. Так что, подписал я бумаги, и теперь это наш хлопчик. Если ты не против, конечно.

Глаза Зои наполнились слезами, ей было бесконечно жалко Заиру Алиевну, эту мужественную женщину, не дожившую до спокойной жизни.

— Ну почему ты мне ничего не написал? — обратилась она к мальчику, обнимая его за плечи.

— Я писал, Зоенька, честно. Передавал письма через воспитательницу, но видно, не доходили они, терялись, — тихо сказал он.

— Или их просто не отправляли, — с горечью прошептала Зоя. Потом подняла взгляд на мужа, и в ее глазах стояла такая бездонная благодарность, что он смущенно отвез взгляд. — Савелий, спасибо тебе. Большое, человеческое спасибо… Ты подарил ему семью. И мне.

ЭПИЛОГ

Через два месяца Зоя родила девочку, которую назвали Машенькой, а еще через два года на свет появился мальчик Гриша. Расмика они усыновили официально, он стал их старшим сыном, старшим хлопчиком, опорой и помощником. Он с нежностью и легкой ревностью относился к младшим, оберегая их и помогая матери во всем.

Когда он вырос, отучился и завел свою собственную семью, Зоя, уже поседевшая, но все такая же добрая и сильная, однажды позвала его, взяла из старого сундука ту самую бирюзовую брошь и положила ему в ладонь.

— Это твоей старшей дочке, моей внучке. От ее прабабушки. Так правильно, пусть она по вашему роду передается из поколения в поколение… как память о тех, кто подарил нам жизнь, и о тех, кто ее сохранил. Носите на здоровье и помните.

И когда она смотрела, как брошь, переливаясь на солнце, украшает платье ее смуглой, черноволосой внучки, сердце ее наполнялось тихим, светлым миром. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась, переплетая судьбы в один прочный и прекрасный узор, где боль и радость, потери и обретения сливались в единую, вечную песнь о любви.

— Уходишь? Ну и катись! — сказал Василий жене, Ирине. Они прожили 18 лет «душа в душу». А точнее, она выполняла роль домработницы, а он пользовался ее услугами и постоянно выговаривал ей:

— Ты ничего без меня не можешь. Пустое место. Только и держу тебя из жалости.

Ирина плакала, терпела… ей надо было уйти от него, но она ждала, пока дочь подрастет. Или надеялась на чудо. Но шло время, а претензии мужа все только увеличивались.

— Посмотри на себя! Разнесло как! Скоро в дверь не влезешь.

— Я не могу ничего поделать, — извинялась Ира. — У меня такой обмен веществ.

 

— Ага, ври больше. Раньше нормальный был, а потом вдруг стал плохой, — скривился Вася. Сам он тоже был не в лучшей форме. Его живот можно было принять за беременный. Но Василий замечал изъяны только в жене. И волосы у нее не такие, и морщины на лице появились… и одевается она как старуха! Он находил новые поводы, все сильнее давя на жену.

— Уходи от него, — советовала соседка, Люда, с которой Ира временами общалась.

— Зое отец нужен, как девочке расти без отца? Да и куда я пойду? — охала Ирина.

— Да хоть ко мне. Не жалко. С таким отцом она не девушкой станет, а роботом-пылесосом, — говорила соседка, но Ирина не слушала ее. Она возвращалась домой, потому что привыкла к такой жизни. Все так жили, и она переживет.

Шли годы и не известно, чем бы все это кончилось, но как-то раз Ирина упала в обморок прямо на кухне, ей стало плохо за уборкой.

К счастью, дочь успела вызвать врача. Она уже не жила с ними, а приезжала к родителям раз в неделю. И если бы обморок не совпал с приездом дочери, то Ирина могла бы серьезно пострадать.

— Да, женщина, запустили вы себя…— сказал молодой врач из скорой. А Василий слушал и кивал.

— Конечно, запустила! Я ей говорил!
 

— Лишний вес, хроническая усталость, неправильное питание, стресс…

— Ну с этим я не согласен, — начал спорить Василий. — Из нас двоих только я устаю, потому что работаю. Жена дома сидит, бездельничает.

Врач посмотрел на Василия поверх очков и ничего не ответил.

Он написал на бумажке назначение и уехал. А Ирина, немного полежав и поняв, что без нее дома будет бардак, снова встала и начала прибираться. От лекарств ей стало лучше, а лежать она не привыкла. И только перед сном она заметила, что на обороте рецепта было написано несколько слов:

«Вы роскошная женщина. А ваш муж… тиран. Бегите от него, вы достойны лучшего».

Ирина глянула на себя в зеркало. С отражения на нее смотрела женщина старше своих лет. С серым лицом, кругами под глазами и сухими руками без маникюра, зато с раздражением от бесконечной стирки и мытья посуды. Перед тем как упасть, она как раз мыла окно и стирала вручную занавески. Вот голова и закружилась.

«А ведь я была не такой», — подумала она, найдя фотографию со свадьбы. Там стояла милая девушка сорок шестого размера одежды и с горящими глазами, в которых был интерес к миру. А сейчас ее мир сузился до четырехкомнатной квартиры.

Ирина не спала всю ночь. Размышляла. А наутро сказала мужу, что уходит.

 

— Уходишь? Ну и катись! — фыркнул Василий. Он не думал, что жена рискнет его бросить. Идти ей было некуда, да и кому она такая была бы нужна?

Ира могла бы выгнать Василия, но ей стало его жаль. Поэтому несмотря на то, что квартира принадлежала Ирине, она молча собрала вещи и пошла к соседке.

— Можно я поживу у тебя недельку?

— Живи. Место есть, — пожала плечами Люда. Сама приглашала, теперь было не отказаться. К тому же ей очень интересно было посмотреть, насколько хватит Ирину, но еще интереснее было бы понаблюдать, как справится ее Вася.

Люда преподавала психологию в институте и любила на практике решать семейные проблемы. Поэтому она решила хорошенько взяться за Иру и «перевоспитать» ее из домработницы в нормальную женщину.

Обязанности по дому они разделили пополам, но Люда не позволяла Ире целыми днями стоять у плиты и постоянно что-то делать, буквально выгоняя ее из дома на прогулку.

— Все дела не переделаешь. Иди проветрись. Пять кругов вокруг дома с Фросей. — Так звали собачку Люды.

 

Ирина уныло кивала, но шла. Через неделю она почувствовала, что начинает привыкать, что ее тянет на прогулки и стала сама ходить до парка.

Люда не выгоняла. Жили хорошо, не ссорились. Ира даже устроилась на работу — разносить почту. Зарплата невелика, зато на воздухе. Было трудновато, но никто палкой не гонял. Постепенно привыкла.

Однажды вечером Люда привела домой подругу — парикмахера Ольгу. И та по дружбе постригла Иру так хорошо, что ее длинные неухоженные волосы стали красиво лежать в модной стрижке.

— А покрасить сможешь?

— Смогу, — согласилась она.

Ирина купила краску и уже на следующий день сидела как царица. С новым цветом волос и… в старом халате.

— У меня платье есть, купила, но велико, хочешь? Носи, — призналась Люда, вытаскивая из шкафа безразмерный балахон.

Ирина попробовала его натянуть, но не влезла. Ей стало стыдно. В тот же вечер со стола исчезли булки, пироги, жирное и жареное. Люда была не против, сама питалась здоровой пищей и подавала пример Ире.

Они вместе стали ходить в бассейн. Сначала Ире было очень стыдно, что она такая толстая среди красавиц в бикини. Ей, казалось, даже, что бассейн выйдет из берегов. Но ничего, и тут привыкла. Втянулась.

 

Про мужа она вспоминала каждый день. Все беспокоилась, как он там один, без нее. А когда встречала, то хотела предложить помощь по дому, но он демонстративно отворачивался, словно ее не знал.

Так прошло два месяца.

Ирина влезла в балахон и удивилась, что он не только налез, но и оказался ей великоватым. Ее отражение в зеркале стало гораздо приятнее, чем раньше, и больше не вызывало отрицательных эмоций. Единственное, что ей не давало покоя — то, что она жила у соседки.

— Надо мне вернуться к мужу.

— Зачем?

— Чтобы тебя не стеснять.

— Ты только нормальной бабой стала, Ир. Вернешься — снова засосет. Лучше разменяйте квартиру. Тебе однушку, ему однушку, и дочке на свадьбу подарок будет.

— И то верно… пойду поговорю с ним, — решительно заявила Ира и пошла стучать в дверь к Васе. Но там оказалось открыто.

— А жена ваша где? — спрашивал кто-то.

— Выгнал я ее, — отвечал Вася.
 

— За что?

— Надоела. Без нее больно хорошо! — заливался соловьем Василий. — Тишина, покой, глаза никто не мозолит!

— А кто же вам готовит?

— Чего там делать-то? 15 минут и готово! Не понимаю, чем она занималась целыми днями! Наверное, наедала себе килограммы. Придешь, есть нечего, а сама с каждым днем толще и толще!

Ирине было очень неприятно слышать разговор Василия с незнакомым мужчиной. Ее переполняло раздражение и злость. Она открыла дверь, чтобы рассказать, что все было не так, и она сама ушла от Васи, но увидела мужа, лежащего на диване и ей снова стало его жаль. Он был бледный и больной, а рядом сидел тот самый доктор.

— Ира?! — ахнул Вася.

— Я. Пришла на развод подать.

— Как это на развод?

 

— Вот так. Тебе же без меня хорошо живется, вот и живи. Завтра приедет риелтор. Квартиру продаем, — сказала она не так громко, как хотелось бы.

— Но…

Ира не стала его слушать. Развернулась и вышла из комнаты.

— Ваш рецепт. Выздоравливайте, — сказал врач и вышел следом за Ирой. Он догнал ее и сделал ей комплемент.

— Вы молодец, Ирина. Взяли себя в руки. Хорошо выглядите, кстати, — сказал он и подмигнув, уехал.

Ира пожала плечами и поделилась с Людой услышанным разговором.

— Нет, я одного понять не могу! Как он смеет говорить про меня гадости?!

— Он всегда был таким, Ир. Ты просто не замечала. Терпела.

Они просидели на кухне до самой ночи, а утром Ира позвонила дочери и, все решив, выставила квартиру на продажу. Она была полноправным собственником, поэтому не сомневалась, что закон на ее стороне, даже если Василий не захочет выселяться.

Но Василий не стал спорить, понимая, что если начнутся суды, то он проиграет. Поэтому согласился на однушку на окраине.

 

— Все по-честному, Вася, — улыбнулась Ирина. Она вздохнула с облегчением, когда поняла, что ее жизнь изменилась. — Живи да радуйся. Ты же хотел!

— Я отлично без тебя справляюсь, никаких проблем. Дома чисто, обед готов. И тебя терпеть не надо, — пробубнил он и ушел. Ему было обидно, что жена смогла без него жить и даже похорошела. Но предложить ей вернуться он не решился, его мужская гордость не позволила. Все обдумав, он решил, что жена ему не нужна. Но спустя полгода, когда дочь вышла замуж и переехала с мужем в новую квартиру на другом конце города, Василий загрустил.

— Зой, а ты когда ко мне в следующий раз приедешь? — спросил он у дочки.

— Не знаю, папа. Мне беременной ехать к тебе неудобно. Муж ругается. Слишком долго я с тобой вожусь. И уберись, и на неделю вперед сготовь.

— Вот так всегда! Вы, бабы, неблагодарные! Что тут делать-то? 15 минут и готово! — кричал Василий на дочь, которая все это время после ухода матери, выполняла ее роль. Убиралась, готовила, стирала и выслушивала от Василия недовольные комментарии.

— Дальше сам, пап. Я свою повинность отработала, — сказала Зоя и ушла.

А Василий еще долго ругался на то, что Ирка воспитала ленивую дочь, которая совершенно не хочет ему помогать и отлынивает от обязательств.

— Делать нечего! Раз и готово! — бубнил он, доедая последнюю котлету, оставленную дочерью. Что делать дальше он пока не знал. Наверное, придется снова жениться.

мама не стала спорить. Это была первая трещина в сценарии. Обычно было наставление, вздох, перепалки, которые заканчивались тем, что я оказывался на диване, а она на кухне готовила чай. Вместо этого она скользнула по столу простой белый конверт с клинической отрешённостью, которая холодила сильнее любой ссоры.

«Я оплатила твой склад в прошлом месяце», — сказала она ровным голосом. «Я заплатила за твой телефон две недели назад. Я отправила деньги на продукты три дня назад. Я больше не буду платить за жизнь, которая сдерживает тебя.»

Я посмотрел на неё, ожидая развязки, того самого “но”, которое всегда следовало. Когда оно не прозвучало, я прибегнул к своему самому верному оружию: старой улыбке. Это было продуманное выражение мальчишеского обаяния и робкой уязвимости, которое действовало на неё с шестнадцати лет. Это была улыбка, которая обходила её логику и сразу тронула за душу.

 

«Ладно, понял», — сказал я, добавляя обаяния. «Но только до пятницы. У меня намечается что-то серьёзное. Реальный шанс.»
«Нет, у тебя нет ничего.»
Прямота её отказа ударила сильнее физического удара. Дело было не только в том, что она больше не верила лжи; она больше не хотела участвовать в этом театре.

Я почувствовал, как волна возмущения поднимается в груди. Я сменил очарование на чувство вины — классический ход загнанного в угол иждивенца. Я спросил, какая мать позволит своему сыну спать в машине, как бродяга. Я призвал к святым узы семьи, ожидания викторианского мученичества — всё, чтобы заставить её почувствовать себя злодейкой в этой сцене.

Она посмотрела на меня, её глаза отражали глубокую, усталую ясность, и очень тихо сказала: «Та, которая хочет видеть его живым через десять лет.»
Хотелось бы сказать, что тяжесть её слов сломала меня в тот момент — что я прозрел и пал на колени в приступе внезапной зрелости. Но я ещё не был готов. Я оставался ребёнком в мужском теле, а когда ребёнку отказывают, он становится жестоким.

Я стал злым. Я нападал с хирургической точностью, чтобы причинить боль. Сказал ей, что она одержима “уроками”, жертвуя собственным сыном. Я жаловался на жестокость американской экономики, утверждая, что и так сложно выживать без матерей, ведущих себя, как надзиратели. Я озвучил крайнюю угрозу: если со мной что-то случится там, во тьме, ей придётся нести пятно сожаления всю оставшуюся жизнь.
Она заплакала. Слёзы текли по морщинам на её лице — карте стресса, который я причинил ей за эти годы. Но она не пошевелилась. Не взяла ключ. Не предложила диван.

 

Это было самым шокирующим откровением в моей юной жизни. Моя мать всегда была покровительницей мягких падений. Ее голос был мягким, сердце — добрым, а ее вмешательство было страховочной сеткой, с помощью которой я оправдывал каждый прыжок в никуда. Каждый раз, когда я сжигал мосты, она называла это «трудным периодом». Каждый раз, когда я тратил ее сбережения, она называла это «помощью». Каждый раз, когда я бросал, дрейфовал или лгал, она находила способ смягчить последствия. Я любил ее за это, но в темных уголках моего эго я построил всю свою личность на основе ее потакания. Я был паразитом, который принимал истощение своего хозяина за бесконечные возможности.

Я выхватил конверт и вышел с возмущенной походкой мученика. Я хотел, чтобы она увидела мою спину, чтобы почувствовала «несправедливость» моего ухода.
Оказавшись в грузовике, я разорвал конверт, ожидая найти тайный запас наличных на экстренный случай — последнее «я тебя люблю», спрятанное за суровой оболочкой. Но денег там не было. Там был только список, написанный ее аккуратным, учительским почерком.
Это было руководство по выживанию на самом дне:
Три агентства по временному трудоустройству с часами работы.

Два мотеля с оплатой за неделю, где не задают вопросов.
Адрес местного продовольственного банка.
Ксерокопия автобусного маршрута с ближайшей остановкой, обведенной красным.
Адрес церкви, где по вторникам утром раздавали бесплатные горячие завтраки.
А в самом низу — одна фраза, ставшая манифестом ее новой границы: Я помогу тебе жить. Я не буду помогать тебе прятаться.

 

Я сжал лист бумаги в комок и бросил его на пассажирское сиденье, проклиная ее имя в затхлом воздухе кабины. Этой первой ночью моей гордости хватило, чтобы заглушить здравый смысл. Я не припарковался у дома; я уехал на две улицы дальше, прятался в тени, потому что не мог вынести мысли, что сосед увидит «блудного сына», спящего в Ford F-150 2012 года выпуска.
Однако у Вселенной есть способы лишить последних остатков тщеславия. К утру грузовик не заводился. Аккумулятор был так же разряжен, как и мой банковский счет.

Я сидел там в бледном, сером свете рассвета, окна запотели от моего собственного дыхания. Я был немытый, суставы болели от тесноты скамейки, а живот был пустой пропастью голода. У меня было сорок три доллара и машина, которая теперь была просто очень дорогой металлической палаткой.

В этот момент произошел перелом. Это уже была не злость. Злость требует зрителей; это спектакль силы. То, что я чувствовал — это страх. Настоящий страх — вещь тихая и холодная. Это не кинокрик из ужастика; это тихое осознание, уставившись на пластиковый руль, что миру плевать на твое существование. Это понимание, что никто не придет тебя спасать, если сам не захочет, а ты годами истощал волю единственного человека, который это делал.
Мой палец завис над ее именем в контактах. Я знал, что если я позвоню ей и дам услышать дрожь настоящей паники в своем голосе, она может сломаться. Она бы, возможно, вышла с проводами и подносом яиц и впустила бы меня обратно в тепло.

Потом я вспомнил ее лицо за столом. Вспомнил ее сложенные руки — физическое препятствие, чтобы не вмешаться и не решить мои проблемы. Я понял, что звонок ей был бы последним предательством. Это значит просить ее убить того мужчину, которым я должен был стать, чтобы мальчик, которым я был, остался в комфорте еще одну ночь.
Я не стал звонить. Я вышел из грузовика и пошел.

Я пришел в первое агентство по списку, в тех же джинсах в пятнах от соли, в которых спал. Я ожидал интервью о моем «потенциале» или «целях». Женщина за столом не интересовалась моими мечтами. Она посмотрела на мою фигуру, заметила отчаяние в глазах и задала два вопроса: «Сможете поднять пятьдесят килограммов?» и «Можете приходить к пяти утра?»
«Да», — ответил я, слово вырвалось еще до того, как она закончила фразу.

 

Работа стала жестоким введением в реальность трудовой бедности. Меня назначили разгружать контейнеры за огромным складом со скидками на промышленной окраине города. Это был пейзаж из бетона и выхлопных газов. Утром было пронизывающе холодно, а к полудню солнце превращало металлические контейнеры в печи. Воздух был густ от пыли и запаха старого картона. Мои коллеги были мужчинами с испорченными коленями и женщинами с глазами, которые видели слишком много двойных смен, все двигались с бешеной, ритмичной скоростью, потому что математика их жизни не позволяла ни одной ошибки. Аренда не интересовалась “трудными временами.”

В первый же день я был уверен, что уйду к обеду. Мои мышцы кричали на языке, которого я не знал, что могу говорить. На второй день я спрятался за мусорным контейнером, чтобы вырвать от чистой физической усталости, вытер рот и вернулся к линии. К пятнице мои плечи словно протыкали горячими иглами, а гордость была втоптана в пол склада.
Но потом пришла зарплата.

Это была не удача. Это не была “помощь”. Это была скромная сумма, заработанная буквально потом и болью в костях. Когда эти купюры коснулись моей ладони, что-то старое, слабое и паразитирующее внутри меня наконец-то сломалось.
Я купил бутерброд на деньги, которые заработал.
Я оплатил комнату в обветшалом мотеле на деньги, которые заработал.

Я зарядил телефон и заправил топливом свой грузовик на деньги, которые заработал.
Математика была сложной, но честной. Не было спасения. Никто не покрывал разницу. Впервые во взрослой жизни я не был гостем в чужой реальности; моя жизнь принадлежала мне.

 

Начало этой новой жизни было ужасно некрасивым. Мотель с недельной оплатой имел потолок, испачканный призраками старых протечек. Общая ванная в конце коридора пахла промышленным отбеливателем и неудачей. Мой рацион состоял из супа для микроволновки и дешёвого кофе. Самым трудным была тишина этих комнат. Я раньше думал, что свобода — это возможность делать всё, что хочешь, без последствий. Тогда я понял, что никогда не хотел свободы; я хотел комфорта без ответственности.

Истинная независимость была одинокой, суровой горой. Некого было винить, когда моя одежда была грязной, некому было позвонить, когда начинал болеть зуб, некому было закрыть разрыв между зарплатой и потребностями. Одиночество было таким острым, что по ночам я иногда пытался вызвать в себе прежнюю злость на мать, потому что быть “обиженным” казалось теплее, чем холодный груз собственного стыда.
Но потом я смотрел на скомканный список, который теперь держал в кошельке как святыню. Я помогу тебе жить. Я не помогу тебе прятаться.

Так что я продолжал двигаться. Я соглашался на каждую дополнительную смену, которую предлагало агентство. Я перестал придумывать сложные объяснения, почему моя жизнь трудна; просто принял, что жизнь трудна, и пошёл дальше. Я перестал называть каждое небольшое неудобство “кризисом”. Я начал спать глубоким, без снов, сном человека, который наконец перестал лгать себе.

Три месяца спустя я съехал из мотеля в крошечную перекошенную квартиру над парикмахерской. Пол был наклонён под опасным углом. Батарея стучала всю ночь, как беспокойный дух. Единственное окно выходило на мрачный переулок и кирпичную стену.
Это было самое красивое место, которое я когда-либо видел. Оно было моё.
Я отметил это, купив складной стул за пятнадцать долларов на распродаже во дворе. Я сидел у того окна, ел консервированный чили прямо из кастрюли и чувствовал себя королём, сидящим над огромной и с трудом завоёванной империей.

 

Потом я сделал единственное, что пугало меня сильнее, чем перспектива спать в своём грузовике. Я сел и написал матери письмо. Это не был спектакль. Это не была просьба о новых деньгах или попытка вызвать у неё чувство вины за её “жёсткую любовь”. Это было признание.
Я сказал ей, что был ленив. Я сказал ей, что относился к ее любви как к удобству, а не как к дару. Я сказал ей, что каждая “чрезвычайная ситуация”, с которой я когда-либо приходил к ней, была тщательно разыгранным бегством от труда взросления. И я сказал ей, что она была сильнее, чем я когда-либо ей признавал — что ее отказ помогать мне прятаться был единственной вещью, которая действительно помогла мне жить.

Я отправил ее и не ждал ничего. Я думал, что сжег этот мост так основательно, что одно письмо даже не рассеет дым.
Четыре дня спустя в мою дверь постучали.
Я открыл дверь и увидел ее в коридоре — она прижимала к пальто коричневый бумажный пакет из продуктового магазина, будто это было что-то хрупкое и ценное. Мы долго стояли молча, наблюдая перемены. Она показалась мне меньше, чем три месяца назад. И старше тоже.

Это осознание накрыло меня новой волной горя. Я увидел, какой урон моя затянувшаяся юность нанесла ей. Пока я притворялся ребенком, она сгибалась под тяжестью любви к тому, кто отказывался стоять на своих ногах.
«Я пришла не спасать тебя», — сказала она, ее голос эхом повторял слова за тем кухонным столом.
Я кивнул, ком застрял в горле. «Я знаю.»

Она подняла пакет. «Я просто принесла ужин.»
Внутри были мясной рулет, картофельное пюре и персиковый коблер — воскресный обед моего детства, аромат времени, когда жизнь казалась широкой и прощающей. Я начал плакать — это были те глубокие, сотрясающие грудь рыдания, которые приходят, когда давнее напряжение наконец отпускает. Она тоже заплакала.

Она вошла в мою покосившуюся маленькую квартиру и огляделась. Она увидела старый обеденный стол, рабочие ботинки с засохшей солью у двери, пустую раковину и дешевую настенную часы, в которые я, наконец, вставил батарейки. Она посмотрела на доказательства того, что мужчина наконец участвует в собственном выживании, и улыбнулась с гордостью, которой я не видел уже десять лет. Казалось, она видела меня впервые.
«Я скучала по своему сыну», — прошептала она.

Я с трудом сглотнул, вытер глаза и сказал: «Мне нужно было стать тем, по кому стоит скучать.»
Она протянула руку и прикоснулась к моему лицу, ее ладонь была теплой и уверенной, как когда я был мальчиком.
«Нет», — мягко сказала она. — «Ты всегда был таким. Ты просто наконец решил жить так.»

Существует особый вид тишины, который возникает посреди людного, залитого люминесцентным светом прохода — тишина, не связанная с отсутствием звуков, а полностью зависящая от отсутствия взгляда на тебя. Это тяжёлая, удушающая атмосфера продуктового магазина на закате, где воздух пахнет мастикой для пола и изнурённой покорностью.

Я стоял в очереди, мой разум блуждал по обыденному инвентарю собственной жизни, когда я впервые это услышал. Женщине за кассой было семьдесят два года. В мире, где ценятся только гибкость и скорость, она была нервной реликвией. Она носила компрессионные перчатки — пятидолларовые нейлоновые вещи цвета синяка — спрятанные под полиэстеровым рукавом корпоративного жилета. Протягивая руку к ящику, её губы дрожали в молитве.
“Пожалуйста, пусть у меня снова не будет недостачи,” прошептала она.

Это была мольба к богу десятичных чисел и холодного учёта. Позади меня коллективный пульс очереди начал пульсировать нетерпением. Мужчина, тележка которого стала баррикадой неоновых спортивных напитков, проверял часы с ритмичной агрессией человека, считающего своё время валютой, более ценной, чем её достоинство. Для него она не была ни бабушкой, ни вдовой — лишь сбоем в механизме его вторника.

 

Её руки, изрезанные и топографические, словно карта семи десятилетий, дрожали, когда она считала мою сдачу. Это было не резкое дрожание внезапного недуга, а тонкий, вибрирующий гул усталости: истина тела прорывалась сквозь маску работника. Она подняла взгляд, одарив меня тем самым “наработанной улыбкой”, что носят те, кто провёл обеденный перерыв, рыдая в убежище старого седана, а теперь должны вернуться на сцену “обслуживания клиентов”.
“Извини, дорогой,” пробормотала она. “К вечеру у меня устают глаза.”

Я посмотрел на её жилет. Там была приколота значка «восемнадцать лет». Восемнадцать лет стояния на бетоне, который высасывает силу из костей. Восемнадцать лет быть мишенью для чужой подростковой злости и пустой “синергии” менеджеров, требующих больше “энтузиазма”.
“Не торопитесь,” сказал я.

Три слова. В обширном лексиконе английского языка они ничем не примечательны. Но в тот момент они стали физическим грузом, утихомирив взволнованный воздух. Очередь за мной погрузилась в тревожную, стыдливую тишину. Женщина наклонилась вперёд, и её профессиональная оболочка треснула ровно настолько, чтобы сквозь неё проник свет.

“Аппарат с кислородом у моего мужа сломался в прошлом месяце,” сообщила она голосом сухой трости. “Поэтому я стала брать вечерние смены.”
Затем, с пугающим стоицизмом поколения, воспитанного на хлебе долга, она выпрямилась. “Следующий клиент!” — позвала она. Никакого манифеста не было произнесено. Жалости не попросили. Она просто вернулась к войне за выживание, вооружённая только помадой и бэйджем с именем. Я вышел на улицу, в прохладу вечера, ощущая острую, холодную боль своей прежней слепоты. Я так часто принимал медленный шаг усталости за некомпетентность.
 

Час спустя эта тема всплыла вновь у окна автокафе. Парень на смене олицетворял студенческую борьбу. Девятнадцать лет, наверное. Его подбородок был полем битвы для прыщей, глаза скрывался в сумрачной синеве от безумной белой ночи за учебниками. Его машина, припаркованная рядом, была украшена университетской наклейкой и, казалось, держалась только на воле своего владельца.

Мужчина в внедорожнике передо мной был бурей самодовольства. Он кричал по поводу пенки. Химия его латте была “неправильной,” и в его мире кулинарное несовершенство оправдывало словесное нападение. Парень воспринял это с “каменным лицом” — той самой защитной эмоциональной парализованностью, которую люди используют, пытаясь не рухнуть на публике.

Когда я подъехал к окну, я не сделал заказ сразу. Я посмотрел на него. “Ты в порядке?”
Он сделал рефлекторный кивок работника сферы услуг, затем остановился. Он покачал головой. «Контрольные работы», — признался он. — «И у мамы опять подняли аренду, так что я взял дополнительные смены». Он засмеялся, но это был глухой звук, как у двери, которая пытается не хлопнуть о раму.
«Ты справляешься лучше, чем люди вдвое старше тебя», — сказал я ему.

Изменение было мгновенным. Маска «обслуживания клиента» исчезла, уступив место открытому, уязвимому лицу человека, который почувствовал себя узнанным. Он протянул мне кофе, словно это был священный сосуд, тяжелый от взаимного признания.

К середине дня солнце смягчилось над местным парком. На скамейке сидел пожилой мужчина, его выцветшая ветеранская кепка была натянута низко, будто щит от мира. Он был памятником истории, которую никто не хотел читать. Семьи проходили мимо, как вода, огибающая древний упрямый камень.
В цифровую эпоху мы заменили деревенскую площадь светящимся экраном. Родители смотрели в телефоны, дети нажимали на планшеты; даже собаки получали больше настоящего зрительного контакта, чем человек, который, возможно, сражался за саму землю, по которой они ходили. Когда я остановился, он резко поднял голову. Это был взгляд человека, у которого еще теплилась слабая, отчаянная надежда, что он еще не стал призраком.

 

Мы разговаривали десять минут. Мы не решили мировых проблем. Мы говорили о белках—о «смелых», которые стали главными героями его ежедневной жизни. Он смеялся с глубокой, раскатистой радостью из-за истории о краденом бутерброде.
«Спасибо, что присели», — сказал он, когда я встал, чтобы уйти. — «Большую часть дней я не говорю ни слова до самого вечера».

Тяжесть этой фразы ошеломляет. Прожить жизнь на службе—чинить крыши, растить детей, тренировать команды и хоронить супруга—только для того, чтобы «гранд-финалом» стала глубокая, эхом отдающаяся тишина. Это не естественная трагедия старения; это системный сбой общества, которое медленно забывает своих людей. Мы относимся к пожилым, как к старому софту—устаревшим, несовместимым и предназначенным для мусорки.

Призрак в машине
Воспоминание о звонке много лет назад, когда я работал в техподдержке, внезапно нахлынуло. Восьмидесятилетняя женщина позвонила в состоянии клинической паники. «Мой экран почернел», — плакала она. — «Внучка должна показать мне ребенка сегодня вечером. Я все испортила».
Решение было механическим: кнопка питания была случайно зажата. Но слёзы, последовавшие за возвращением изображения, были не о технологиях. Это были слёзы скорбящих.

«Извините», — всхлипывала она. — «Всё этим занимался мой муж. Его нет уже шесть месяцев. Я всё притворяюсь, будто понимаю, что делаю».
Она не проваливала техтест; она проваливала тест одиночества. Каждый мерцающий экран или сломанный кран был новым обвинением в её одиночестве. Я остался на линии. Мы не говорили о пикселях. Мы говорили о сорока девяти годах брака. Мы говорили о том, как назвали ребёнка. Я понял тогда, что моя работа — не починить монитор, а дать связь со страной живых.

 

День достиг своего апогея в маленькой пиццерии. Мужчина вошёл, его куртка была слабой, жалкой защитой от пронизывающего зимнего ветра. Он спросил цену одного кусочка, его голос был лишён всякого достоинства. Когда ему назвали сумму, он выворачивает карманы.

Печальная россыпь меди и цинка покатилась по прилавку. Пенни. Никели. Ему не хватило. Он не просил милостыню. Не разыгрывал нищету ради скидки. Он просто начал медленно собирать монеты обратно в ладонь с той медленной, мучительной гордостью человека, который уже достиг своего предела унижения.
Повар, на лице которого была запечатлена усталость длинной смены, не колебался. Он достал новую коробку с полки.
«Хорошие новости», — сказал повар. — «Я по ошибке приготовил лишний пирог. Ты бы мне помог, если бы его забрал».

Это была великолепная ложь. Это была священная ложь. Она позволяла человеку есть без горького послевкусия милостыни. Она сохраняла его статус «помощника», а не «нищего». Я наблюдал, как у мужчины задрожали губы. «Спасибо», — прошептал он. Этот звук был предназначен никому, но его услышала вся вселенная.
Заключение: выбор свидетеля

 

Когда я сидел в тишине собственного дома той ночью, события дня слились в одно тревожное осознание. Наши разделения — это не просто идеология или финансы. Самая глубокая пропасть — между теми, кого замечают, и теми, кто стал фоновым шумом.
Кассир с дрожащими руками.
Студент, утопающий в требованиях рушащейся экономики.
Ветеран, ожидающий голоса.

Вдова, сражающаяся с тишиной.
Голодный человек, цепляющийся за своё достоинство.
Это не второстепенные персонажи американской истории. Они — главные герои. Они — зеркало. Если нам повезёт—если мы проживём достаточно долго и будем любить достаточно сильно—в конце концов мы станем ими. Мы будем теми, у кого дрожат руки или разбито сердце, надеясь, что кто-то незнакомый остановится.

Важнейший вопрос цивилизации — не в том, сколько богатства она накапливает, а в том, как она относится к тем, кто едва держится. Используем ли мы своё присутствие, чтобы заставить их чувствовать себя меньше, или даём им то единственное, что ничего не стоит и значит всё?

В сестринской комнате, почти шепотом, общались между собой две акушерки, Галя и Надя. Предметом их разговора стала бездетность Нади, которая не могла с этим свыкнуться. Галина пыталась её хоть как-то взбодрить:

– Ну что, так переживаешь? Всё образуется. Не нужно на себе крест ставить, тебе ведь только 28, успеешь ещё родить. И если твой парень тебя любит, то не бросит. А если бросит, значит не любит и пусть идёт лесом.

Тяжело вздохнув, Надя вяло кивнула головой в знак согласия. Она совсем не завидовала Галине, у которой уже были дети. Для Нади материнство стало навязчивой идеей. Будучи сиротой с рождения, она чувствовала, как бездетность всё больше и больше её угнетала, и в итоге этот комплекс превратился в манию. Акушерке хотелось как можно скорее стать мамой и заботиться о собственном ребёнке.

Поначалу, когда она ещё не знала о своей бездетности, Надя радовалась каждому появлению ребёнка на свет в стенах этого роддома. Ей нравилось помогать мамочкам и их малышам. Надя в такие моменты тоже ощущала себя новоиспечённой матерью и делала всё для того, чтобы мамы и новорождённые чувствовали себя комфортно и уютно.

Ей в голову не могло прийти, что в скором времени она столкнется с непреодолимой проблемой.
В дверь сестринской комнаты постучались, и следом послышался голос дежурной медсестры:

– Надь, собирайся, там роженицу привезли.

Акушерка отправилась в родильный зал, а в душе у неё снова возникли переживания. Она на минутку представила себе, как будет принимать роды и держать в руках только что появившегося на свет младенца.

Это же такое счастье, но только не для неё, бездетной девушки.

 

Как будто острым предметом провели по сердцу. Настолько обидно было Наде ощущать себя «пустышкой».

Перед тем как войти в родильный зал, дежурная медсестра проинструктировала её насчёт того, что за роженицу привезли:

– Представляешь, какая-то странная бомжиха. Скорая помощь забрала её прямо с улицы.

– А есть данные этой женщины?

– Да какие данные? Она никогда у гинеколога не появлялась и даже на учёте в женской консультации не стояла, – махнув рукой, ответила медсестра.

– Странно, что никто этого не заметил, – задумчиво произнесла Надя, поблагодарив медсестру.

Пожав плечами, она зашла в родильный зал. А там уже врач принимал роды у этой женщины. Надя принялась помогать, стараясь не смотреть роженице в глаза, но в какой-то момент их взгляды всё равно встретились. И в них акушерка увидела море печали и ненависти, как будто её очень сильно обидели.

Роды выдались сложными. В итоге у бродяжки на свет появилась двойня – мальчик и девочка.
Все были удивлены, потому что нечасто доводилось видеть, чтобы женщина в таком статусе рожала вполне здоровых детей. Обычно бомжи, особенно пьющие, производили на свет больное потомство. Как правило, это были психические отклонения либо физические дефекты. Но случались и исключения, как, например, в случае с этой женщиной. Именно поэтому весь персонал роддома собрался, чтобы посмотреть на здоровых красивых младенцев.

Бродяжку можно было смело назвать мать-героиня. Она не побоялась забеременеть в её положении, мало того, удачно, без эксцессов, выносила детей. Честь и хвала такой матери. Но наверняка что-то скрывалось за этими родами, и пока Надя возилась с нищенкой, та ей в горячке призналась:

– Я не хотела этих детей, они не мои. Да и беременеть вовсе не собиралась.

Акушерка чуть дар речи не потеряла от такого признания.

– Что значит не хотела и почему дети не твои? – только и смогла вымолвить Надя после секундного замешательства.

 

– Я расскажу, но только по секрету, – тихонько ответила нищенка и жестом руки дала понять, что сделает это без лишних свидетелей.

После родов детей унесли в специальное отделение, а нищенку, которая назвалась Ларисой, отвезли на каталке в палату. Кроме неё, там больше никого не было. Роженицы, узнав, что к ним собирались подселить бомжиху, потребовали другие палаты, пришлось главному врачу пойти навстречу и организовать для них переезд.

Оставшись наедине с Ларисой, Надя осторожно спросила:

– Так что же с вами случилось?

– Я согласилась стать наёмной матерью. Всё, конечно, было нелегально. Но я давно об этом подумывала и ждала подходящего момента. И не думай, что перед тобой бродяжка, у меня есть дом, просто бедновато живу, – ответила Лариса, еле двигая губами.

– Нет… я даже и не думала об этом, – покачала головой Надя.

– В общем, я согласилась на все условия, получила часть денег, искусственно забеременела, а заказчики в итоге пропали, и я не знаю, что мне теперь делать, – продолжила Лариса и заплакала, крепче схватив Надю за руку.

Акушерка сжалилась над ней и попыталась приободрить:

– Может, ещё не всё потеряно, заказчики найдутся, и ты сможешь решить все вопросы.

 

– Вряд ли, – мотнув головой, ответила Лариса. – Я сомневаюсь, что они выйдут на связь. Мне дети в любом случае не нужны, имейте это в виду и не пытайтесь мне их навязать.

Акушерка была в шоке от того, что услышала. Она впервые сталкивалась с подобной ситуацией. У них, конечно, бывали мамочки, которые рожали и отказывались от своих детей, но чтобы вот так, согласившись на материнство за деньги, заявить, что детей она вообще не хотела – это точно выходило за рамки её понимания. Надя даже представить себе не могла, что и на такое решаются.

Тем временем бродяжке становилось хуже. У неё поднялась температура, и Ларису лихорадило. Надя позвала врача, и пока та не пришла, нищенка сквозь слёзы произнесла:

– Не бросай моих детей, возьми номер телефона заказчиков, они не брали трубку, наверное, занесли меня в чёрный список. Надеюсь, что у тебя получится до них дозвониться.

– Хорошо, я попробую, – ответила Надя и взяла у неё бумажку с номером телефона.

Как раз в этот момент появилась врач. Она попросила принести акушерке какие-то препараты и стала осматривать Ларису, но все старания оказались тщетными. Под утро у неё открылось сильное кровотечение, которое спровоцировал сердечный спазм. Её ещё пытались спасти, но в итоге Лариса умерла.

– Всему виной, похоже, стали тяжёлые роды. Она ведь не наблюдалась у гинеколога. Возможно, специалистка смогла бы на ранней стадии беременности выявить проблемы и своевременно предотвратить беду. Но теперь уже никто доподлинно не мог знать, что на самом деле произошло с этой женщиной. Как уже было сказано, её привезли на скорой помощи прямо с улицы, что она там делала – одному Богу было известно. Хорошо, что дети выжили. Пожалуй, это стало единственным положительным моментом.

Помня о том, что сказала нищенка, и о чём её попросила, Надя стала думать, как быть с детьми. И первое, что пришло в голову – приютить малышей. С этой мыслью, а вернее, с этой идеей она зашла в ординаторскую, где за столом сидела главврач в окружении медсестёр. Они оживлённо рассматривали какой-то журнал, словно и не было смертельного исхода у одной из рожениц. На всякий случай кашлянув в кулак, акушерка привлекла к себе внимание.

– Я тут подумала… а чего бы мне не приютить этих малышей?

– Да тебе что — силы девать некуда? – соскочив со стула, ответила главврач. – Это ведь не игрушки, а большая ответственность!

 

– Мария Ивановна… мне хочется стать им мамой, – заплакав, произнесла Надя.

Главврач попыталась её успокоить, а вот медсестры, наоборот, заулыбались ехидно. Идея фикс Нади с этими детьми вызвала у них смех. Посмотрев на медсестёр, Мария Ивановна грозно шикнула и произнесла:

– Хватит! Нашли время для смеха. У неё, может, действительно это единственное условие для счастья. Прости, что об этом заговорила, но надо называть вещи своими именами.

– Всё нормально, – кивнула Надя, поняв, что главврач не специально вспомнила про её бездетность и маниакальное желание иметь детей.

– Ну вот и молодец, что не обиделась, – обняв её за плечи, ответила главврач. – А насчёт детей ты подумай всё-таки, не спеши. Всё ж это двойня, такой груз на твои плечи. Я бы не советовала тебе ломать свою жизнь.

– Спасибо, я подумаю, – произнесла Надя и, вытерев слёзы, вышла из ординаторской.

Ночная смена уже давно закончилась, но акушерка продолжала стоять возле детского отделения и через стекло смотреть на детей умершей Ларисы.
Малыши морщили лобики, бантиком делали маленькие губки и еле заметно пытались ворочаться. Со стороны казалось, будто Надя наблюдала за своими собственными детьми. У неё был взгляд любящей матери, которая совсем недавно родила.

Посмотрев на часы, акушерка всё же стала собираться. Ей ещё предстоял разговор дома, ведь от идеи приютить двойню она не отказалась. Поэтому нужно было это обсудить.

По дороге домой, пока ехала в маршрутке, на неё неожиданно нахлынули воспоминания. Прошлое, как будто из глубины души вынырнуло и заставило заново пережить все события прошедших лет.

Надя вспомнила, как прожила долгие годы в детском доме, потом были сложные препятствия, которые приходилось преодолевать с теперешним гражданским мужем. Она познакомилась с ним два года назад, но нельзя было сказать, что их отношения полностью безупречны.

 

Андрей представлял из себя практичного человека. Он умел и любил считать деньги, поэтому никогда и лишнего рубля не тратил на подарки или цветы для любимой. Их познакомила подруга, та самая акушерка Галина. Она хотела, чтобы Надя как можно скорее забыла свою первую любовь, Эдика. Вышло так, что Андрей оказался совсем другим человеком. Он и в подмётки не годился бывшему парню Нади, который мог с неба звезду для неё достать.

Эдика она называла любовью всей жизни. Они так долго встречались, что дело шло к свадьбе. Надя порхала как птичка, готовясь стать законной женой такого красавца. Но на него положила глаз её давняя соперница Марина. Девица постоянно давала о себе знать то случайными звонками, то неожиданным появлением где-нибудь в парке, куда Эдик и Надя любили приезжать.

Поначалу это всё воспринималось в шутку, и никто из них всерьёз не обращал внимания на Марину. Эдик убеждал Надю, что любит он только её, и ему не нужна другая девушка. Надя верила. Тем более что возлюбленный и вправду не давал повода для ревности.

Но в один не очень прекрасный день Марина всё же смогла переключить его внимание на себя.
Она воспользовалась тем, что у Нади выдался сложный период в жизни. Подруга Галина заболела, и нужно было ей помогать. Марина увела Эдика прямо из-под носа, как безвольного телёнка. Он оказался предоставлен сам себе и, проявив мягкотелость, поддался на обаяние Марины. Соперница высоко ценила внешние данные красавца-шатена. Всё это происходило скрытно, и Надя до поры до времени ни о чём не подозревала.

А когда она смогла вернуться к Эдику, тот стал проявлять сдержанность в эмоциях и всё реже называть её своей любимой. Надя старалась не обращать на это внимание, полагая, что Эдик просто соскучился по нежности и ласке. Однако ничего не помогало.

Возлюбленный всё дальше отстранялся, их отношения с каждым днём стремительно ухудшались. Надя впала в депрессию, осознав, что потеряла Эдика. А однажды собственными глазами в этом убедилась.

Возвращаясь с работы, она вышла из автобуса и на минутку присела на лавочку. И в это самое время из кафе через дорогу вышел Эдик под ручку с той самой Мариной. Он остановился и нежно обнял девушку. Надя едва не закричала от злости, но она смогла сдержаться, просто сидела, проклиная Эдика за такую подлость.

 

После этого случая Надя несколько дней не могла прийти в себя. Ночами она постоянно ворочалась и думала. Сколько наволочек пришлось сменить, пропитанных её слезами, одному Богу было известно. Вот как близко она восприняла предательство любимого человека.

Эдик пытался с ней поговорить, объяснить, что между ним и Мариной ничего не было, но Надя и слышать ничего не хотела, не пуская его дальше порога. Она не смогла простить Эдика. Душа и сердце не принимали оправданий, тем более что звучали они как-то не искренне. Надя посчитала, что бывший возлюбленный и почти жених проявил слабость в то время, как она помогала своей подруге. Он нашёл себе утешение на стороне, и это говорило о том, что Эдик мог в любой момент её предать и по другому поводу. Как можно доверять такому, жить рядом, вести совместное хозяйство? Такой предатель и обворует запросто.

Прошло какое-то время, прежде чем Надя смогла забыть всю эту боль. Не сказать, что раны совсем зарубцевались, но уже не приносили таких страданий.
Надя настроила себя на то, что жизнь не стоит на месте. Именно поэтому спокойно согласилась на предложение Галины познакомиться с Андреем. Никто ведь тогда и не знал, чем это в результате обернётся. На тот момент Надя искала любую возможность, чтобы вытравить из себя все негативные воспоминания.

Но и новые отношения не принесли ей счастья. Андрей тоже оказался с душком. Первое время он вроде бы всей душой был к ней повёрнут, а когда узнал, что Надя бесплодна, резко изменился. Первые нотки недовольства проявились в отношении к тому, что она готовила. Если раньше ему нравилось, как Надя варила борщ, то теперь его это не радовало. Мало того, он мог даже выплеснуть наваристый суп в унитаз, сказав, что пересолила.

Нет, Андрею вовсе не нужны были дети. Он просто нашёл больное место Нади и постоянно давил на него, чтобы унизить её и насладиться её страданиями.

Надя продолжала терпеть. Дошло до того, что в интимной жизни Андрей перестал проявлять инициативу. За ним подобное раньше никогда не замечалось. Но однажды, когда они вечером легли спать и между ними вроде бы вспыхнула страсть, Андрей недовольно произнес:

– Да что толку, если ты все равно не забеременеешь? Только зря время потрачу.

Это было уже прямым оскорблением ее чувств, но Надя и это стерпела. Она вообще привыкла к сдержанности. И даже если ситуация накалялась, то старалась уходить от конфликта. Да, она могла и страдать, но только в одиночестве, чтобы этого никто не видел. Так происходило и с Андреем, который только и делал, что испытывал ее на прочность.

Можно было резонно предположить, что Надя от безысходности держалась за сожителя. Но, как оказалось, на это были и другие причины.

Андрей уже не скрывал своего недовольства. Он открыто заявлял, что Надя не способна создать тепло домашнего уюта, будто она должна что-то там ему создавать. При попытке выяснить, чего же ему не хватает, Андрей все сводил к отсутствию детей. Все неурядицы или проблемы так или иначе выливались в перепалку по поводу ее бесплодности. Надя только и слышала:

– Ты не можешь родить, у тебя отклонение. Неполноценная.

Дальше все в этом же духе.

 

Горько вздыхая, Надя стыдливо отводила глаза и молчала. Она ничего не могла противопоставить Андрею по поводу детей, он был прав. Но с другой стороны, он вообще не имел морального права оскорблять свою девушку. По крайней мере, нормальные люди никогда бы не позволили себе осуждать любимую за то, в чем она не виновата, а уж тем более искать в ней изъяны. И опять же, ему ведь не составляло труда взять и уйти, но он этого не делал, а значит, тоже чего-то боялся или какая-то причина держала его возле Нади.

Так и продолжалось все эти два года. Надя привыкла к упрекам и старалась их просто не замечать. Андрей же все больше ворчал на автомате, от нечего делать. В его словах уже не было злости, отдавало лишь прагматичным недовольством с примесью желчи. Похоже, сожителю надоело бить Надю в одно и то же место — всё равно она не реагировала, поэтому он не так рьяно придирался к Наде, как это было первые полгода. Между ними образовался некий паритет. Наде удавалось своевременно гасить все искры конфликта…

***

Надя вышла на своей остановке. Неспешным шагом она перешла дорогу и спустя минуту оказалась возле дома. Подняв голову, Надя посмотрела на кухонное окно. Форточка была открыта, и оттуда доносились странные звуки. По всей видимости, Андрей сел завтракать и заодно включил музыку. Отбросив сомнения, Надя зашла в подъезд и поднялась на третий этаж. Открыв ключом дверь, она тихонько зашла в прихожую и села на пуфик.

Андрей ничего не слышал, поэтому продолжал чего-то там напевать под нос. Надя обхватила голову руками и задумалась. Ей нужно было подготовить убедительные слова. Через минуту она появилась на кухне.

– Доброе утро. Как спалось?

– О, привет! А я не услышал, как ты вошла, – ответил Андрей.

– Ну, конечно, – сдержанно улыбнувшись, продолжила Надя. – Мне с тобой нужно серьезно поговорить.

– Постой, если ты насчет ремонта в ванной, то у меня пока нет денег, – замахал руками Андрей.

– Да нет, я сейчас не об этом, – поспешила она его успокоить. – Хотя если не займешься, то я найму людей со стороны.

 

– Все, все, я понял, – соскочив со стула и обняв ее за плечи, ответил Андрей. – Так что ты говорила насчет серьезности?

– Я хочу взять детей из дома малютки, – спокойным, без дрожи в голосе произнесла Надя.

– Каких еще детей? С тобой все в порядке?

– Понимаешь, у нас в роддоме одна женщина, Нитченко, родила двойню – мальчика и девочку. Их сегодня должны отправить в дом малютки, потому что мама умерла, у нее открылось кровотечение, и мы ничего не смогли сделать.

– Ну, это, конечно, печально, но зачем нам эта двойня?

– Как зачем? Ты же так хотел детей, а тут тебе сразу и сын, и дочка. Ну, скажи, хорошая идея?

– Не знаю, – сев обратно на стул и склонив голову, ответил Андрей. – Двое детей – это не один, да и с одним проблем немало. Может, все-таки подождать, не спешить? Вдруг у тебя получится забеременеть.

– Так и признайся, что вовсе не хотел детей и придирался ко мне из вредности, – с нескрываемой злостью отреагировала Надя.

– Да нет же! Но… я же не миллионер, чтобы сразу двоих детей содержать, – начал оправдываться Андрей. – Тем более, мы не знаем, какая у них наследственность от этой… бродяжки.

– Тебя только это беспокоит? – рассердилась Надя.

– Пойми, если окажется, что эта нищенка была больна алкоголизмом или чем похуже, а отец, наверное, злоупотреблял, то велик риск, что и дети в будущем будут такими. Но самое страшное, что эти пагубные привычки их родителей могут отразиться на психике, и только представь, сколько мы намучаемся, пока будем их воспитывать.

– Я поняла. Тебе вообще никто не нужен, – резко оборвала этот разговор Надя и ушла в свою комнату.

Андрею нужно было ехать на дежурство, и он решил больше не продолжать спор. К тому же и Надя уже не хотела дискутировать на эту тему. Уходя, он на всякий случай заглянул в спальню. Она лежала на кровати, уткнувшись в подушку. Всхлипывания Андрей не слышал, из чего сделал вывод, что Надя не расстроилась и просто захотела побыть наедине с собой.

 

Прикрыв дверь, он вышел из квартиры и уехал на работу. Дождавшись этого, Надя не выдержала и зарыдала. Плакала от осознания, что не в состоянии помочь этим детям, и пусть они были не единственными брошенными малышами, кого ей приходилось видеть в роддоме, но именно эти девочка и мальчик запали в душу.

Акушерка уже не могла представить себе, как они там, без нее. Понятно, что в приюте им оказали бы должный прием, но все же это не то, как если бы рядом была мама. Надя уже мысленно причислила себя к роженице. Нужно было что-то поесть, но у нее кусок в горло не лез.

В обед Андрей прислал сообщение: «Как ты себя чувствуешь?», но Надя на него не ответила. Она серьёзно обиделась на него, ведь он, можно сказать, разрушил ее мечту, и это при том, что постоянно третировал за бесплодность.

Весь день Надежда находилась в каком-то вакууме. Все из рук падало, она даже не могла приготовить ужин и перекусила бутербродами. С трудом ей удалось заставить себя съесть пару кусочков.

Неожиданно позвонила подруга Галина.

– Ну ты чего, действительно надумала забрать этих детишек?

– Пока не знаю, – ответила Надежда сквозь слезы.

– В каком смысле? Передумала, что ли? – поинтересовалась Галина.

– Андрей не согласился, хотя я и привела ему веские аргументы, – произнесла Надя, взяв себя в руки. – Мне кажется, он просто не понял, от чего отказался.

– Да ты подожди немного, – продолжила подруга. – Дай ему осознать всю реальность, а потом снова предложи.

– Думаешь, сработает? – неуверенно спросила Надя.

– Должно сработать. Во всяком случае, у меня так и было с первым ребенком, – весело отозвалась подруга. – Мой Витька ведь тоже не сразу принял тот факт, что я забеременела. Он даже на несколько дней спрятался у своих родителей за городом, но потом вернулся с шикарным букетом цветов и полдня носил меня на руках.

– Буду надеяться, что с Андреем произойдет точно так же, – тяжело вздохнув, произнесла Надя.

 

– Все правильно. Нужно надеяться, а иначе для чего тогда жить?

– О боже, Надь, ты опять за своё! В мире тысячи причин жить, помимо детей! Живи, чтобы помогать другим в роддоме. Чем не великий смысл жизни?

Бодрый голос подруги немного воодушевил Надю. Она сходила в ванную и привела себя в порядок. На какое-то мгновение ей показалось, что все слезы были напрасными. Галя привела яркий пример своего мужа, и ее Андрей мог так же поступить.

Именно поэтому она мысленно подготовила себя к тому, что ее мужчина задержится с работы или вообще уедет на несколько дней к родителям. Однако все произошло иначе.

Вечером Андрей прислал новое сообщение, в котором было написано: «Я пока ничего не решил и вряд ли на это решусь». Над головой Нади снова сгустились тучи.

Она даже почувствовала электрический разряд по всему телу. Не прошло и полдня, как все надежды в один миг рухнули, и все, что говорила подруга, оказалось лишь несбыточной мечтой.

Своим новым сообщением Андрей дал понять, что пока не готов принять чужих детей. Ведь так получалось, что Надя навязывала ему свою волю вопреки его желаниям, а он всего-то и хотел, чтобы она забеременела и родила своего ребенка.

 

Снова в ход пошла подушка, которая, наверное, уже привыкла принимать на себя удары эмоционального всплеска. Всю ночь Надежда проплакала, а утром еле встала с кровати. Голова болела так, что гудящий паровоз рядом не стоял. С большой неохотой она заставила себя сходить в ванную и умыться, но потом опять вернулась в спальню и легла на кровать.

Послышался щелчок открываемого замка. Это вернулся Андрей. Надя даже не вышла его встречать, продолжая смотреть в потолок. Мужчина сам зашел в спальню и, сев на край кровати, тихонько произнес:

– Я решился, я готов стать опекуном для этих детишек.

Надя подскочила, как ужаленная и запрыгала на месте. Она не могла поверить, что Андрей согласился. Тут же в голове всплыл пример подруги. Но ведь он никуда не исчезал. Похоже, Андрей сам принял это решение, без подсказки, и если так, то в данном случае можно было говорить о его сознательности.

– Ты серьезно? Я не ослышалась? – переспросила Надя, когда у нее прошла первая волна эйфории.

– Да, я серьезно. Мы ведь действительно так долго хотели детей, – подтвердил свои слова Андрей. – Пусть у нас все получится. Я не сомневаюсь, что мы станем этим детям хорошими любящими родителями.

– Всё так и будет. Я сделаю всё необходимое для нашего счастья.

Надя буквально парила. Она крутилась и что-то напевала себе под нос. Все мрачные мысли отошли на второй план или вообще потеряли актуальность. В тот же день она позвонила в приют, который был неподалеку. Там ее выслушали и дали добро на то, чтобы Надя собирала документы для оформления опекунства.

Естественно, что и надзорные органы были поставлены в известность. У них не возникло претензий к молодой акушерке. Она положительно характеризовалась на основной работе, об этом позаботилась главврач Мария Ивановна. Поняла, если Надя решила приютить этих малюток, то не отступится.

На сбор документов ушло больше трех недель, а за это время женщину проверили с ног до головы. И в первую очередь всех интересовали ее жилищные условия. Немаловажным оказался и тот факт, что Андрей при них заявил о своей готовности оформить все по закону. Он даже пообещал, что женится на Наде и, возможно, даст детям свою фамилию. От таких признаний и у самой акушерки чуть голова кругом не пошла. Она вдруг поверила, что в ее жизнь наконец-то пришло семейное счастье.

После того, как документы были готовы, Надя стала полноправной опекуншей этих детей. Мальчик получил имя Дима, а девочку назвали Кристиной. Чем руководствовались сотрудники при выборе имен, так и осталось загадкой. Когда малышей привезли, Надя буквально расцвела. В ней проснулся материнский инстинкт.

 

Чего нельзя было сказать про Андрея. Он спокойно воспринял их появление. Возможно, сказывалось отсутствие тесного общения с детьми. Надя ведь, как ни крути, а всё равно имела хоть какой-то опыт в данной сфере. Работая акушеркой, она опекала каждого младенца в роддоме, и мамочки были ей довольны. Надя настолько профессионально управлялась с младенцами, что казалось, будто она всю жизнь только этим и занималась. Кто-то даже ошибочно думал, что акушерка раньше работала воспитательницей в яслях.

В жизни Нади произошли коренные изменения.
Она перестала думать о беременности, потому что на руках уже были дети. Андрей не придирался и, как мог, оказывал поддержку в воспитании. Были и другие подвижки по мелочи, но в совокупности они давали ошеломительный эффект. Надя чувствовала себя самой настоящей мамой.

Дошло до того, что её не так часто проверяла патронажная медсестра и сотрудники социальной службы. У неё пропало и чувство вины за то, что не смогла сама родить, ведь это долгое время не давало Наде спокойно жить. И вот судьба повернулась к ней лицом. Она с нежностью и любовью заботилась о Диме и Кристине.

Андрей не высказал возражений по поводу этих имен. Он счёл это прерогативой Надежды, так как стал полностью ей доверять. Однако, у него больше не возникало желания предложить официальную регистрацию. Хотя совсем недавно он бравировал этим перед опекой, но теперь забыл. Но ему никто об этом и не напоминал. Казалось, Надю устраивало то, что вокруг происходило. Она давно этого ждала и, возможно, мысленно подозревала, что Андрей пока не готов был на ней жениться. В то же время торопить его она не хотела. Потому что вовсе не муж был главным источником её счастья.

Андрей однако вёл себя как порядочный отец.
Покупал необходимые вещи для детей, следил за тем, чтобы в доме было комфортно и уютно. В кои-то веки Андрей взял и отремонтировал ванную. У них столько было споров, а тут всё решилось в один миг. Теперь Надя могла спокойно купать детей, не переживая, что сверху упадёт штукатурка. Преобразования коснулись и кухни, где Андрей установил специальные стульчики для кормления младенцев. Мало того, в спальне он соорудил небольшой пеленальный столик. Надя не могла нарадоваться на то, как изменился её жених.

Это счастье длилось два месяца, как затяжной отпуск. Но вскоре в поведении Андрея появилось уныние. Он стал всё чаще задерживаться на работе, а когда приезжал, был немногословен.

 

Как-то за ужином Надя у него спросила, что того тревожит, на что Андрей, сдержанно, с неохотой, ответил:

– Я выгорел морально.
И что это могло означать? Неужели он всего два месяца смог продержаться?

Надя мысленно задавала себе этот вопрос, но не находила на него ответа. У неё-то с этим было всё в порядке. Энергия била ключом, и можно было хоть ещё пару детишек взять на воспитание. Тем более, что после оформления опекунства её отправили в декретный отпуск, и впереди было как минимум полтора года, чтобы подготовить детей к яслям.

Подливая ему ещё суп в тарелку, Надя снова спросила:

– Так, может, тебе тоже взять отпуск?

– Не поможет. Я ведь всё равно не буду отдыхать, – скупо ответил Андрей и ушёл в зал смотреть телевизор.

Надя так и осталась стоять с крышкой в одной руке и поварешкой в другой. У неё челюсть отвисла от такого ответа. В голове не укладывалось, что Андрея хватило всего на два месяца. Получалось, что, согласившись на опекунство, он просто сделал ей одолжение, а она, наивная, поверила в его благородство.

Наде захотелось плакать, но она усилием воли заставила себя сдержаться.

Тем временем Андрей, сидя возле телевизора, думал о том, что перспектива отцовства оказалась для него непосильной ношей.
Он вроде бы согласился на опекунство, но потом вдруг понял, что совершил ошибку. И это чувство угнетало его все два месяца. Правда, Андрею удавалось искусно маскироваться, не показывая Наде своё недовольство. На работе он отрывался. Там Андрей чувствовал себя полноправным хозяином жизни.

Во все последующие дни гнетущее ощущение раздирало его на части. Ему становилось некомфортно находиться рядом с этими детьми. Надя действовала на него, как магнит с одинаковым полюсом. При сближении с ней он всё дальше отталкивался, и как бы ни пытался снова сблизиться, происходил ровно обратный эффект.

Подобное не могло долго продолжаться. И в конечном итоге всё равно бы вылилось в грандиозный скандал. Именно поэтому, однажды приехав с работы, Андрей вдруг стал собирать вещи. Надя не могла понять, что происходит, и накинулась на него с расспросами.

– Ты чего придумал? Куда ты собрался?

Андрей ничего не отвечал, только продолжал складывать свои вещи в сумку. Их было не так много. Все эти годы он жил в режиме свободного полёта, создавая вид, будто у них крепкая дружная семья. Но временная. Он в любой момент считал себя вправе уйти.

И вот теперь время пришло, открылась его истинная сущность, и возникло желание сбежать. Не от трудностей, которые стали следствием опекунства, а от самого себя. Андрей испугался ответственности, осознав, что не рассчитал собственные силы. Можно было сказать, что он обманул собственные надежды.

 

Да, ему в начале показалось, что приёмные дети – это нормальная практика. Но потом пришло отрезвление, и внутренний голос стал менять всё на панику и смятение. Андрей растерялся, сбился с пути и ничего другого не придумал, как оставить Надю один на один с младенцами. Иначе как предательством это нельзя было назвать. Впрочем, это очень типично для мужчин давать слово женщине и не держать его. Это слово мужчине нерушимо, а женщина – да кто она такая и что она сделает?

Надя снова вернулась в то состояние, с которого всё и начиналось. Предательство и подлость Андрея больно ударили по её самолюбию. Он тем же вечером покинул квартиру и даже не сказал, где будет находиться.

Надя пыталась до него дозвониться, но Андрей, похоже, внёс её номер телефона в чёрный список. Хотя бы дети не плакали, когда всё это происходило.

Казалось, что сам Господь вмешался и укрыл малышей покрывалом нежности. Они спали в своих кроватках, которые, кстати, Андрей купил на второй день после их приезда в квартиру.

Надя провела рукой по спинкам кроватей и ощутила тепло в руке. Как бы там ни было, а ведь он от чистого сердца всё сделал. С другой стороны, она не понимала, какая муха его укусила. Андрей бросил её, даже не объяснив причин такого поступка. Как и в прошлый раз, ему никто и ничего не советовал, значит, Андрей где-то глубоко в душе принял это решение сам.

Надя тяжело вздохнула, села на кровать и тихонько заплакала, одновременно поглаживая малышей, чтобы те крепко спали. Дима и Кристина выглядели как ангелочки, ниспосланные Богом.

Надя отдавала себе отчёт в том, что нельзя расслабляться. На людях она не показывала своих слёз, никто даже не видел, чтобы она плакала или, не дай Бог, жаловалась. Нет, женщина держалась стойко, правда, не без поддержки подруги Галины. Та приехала к ней через несколько дней после того, как Андрей сбежал.

– Прости, Наденька, я ведь не знала, что он окажется предателем, – жалобным голосом говорила Галя, когда они сидели на кухне и пили чай.

– Да ладно, ты не виновата. У тебя же не было возможности заглянуть ему в душу, – отмахнулась Надя. – К тому же, он не первый, кто со мной так поступил.

– Это ты сейчас Эдика вспомнила? – с печалью на лице спросила Галина.

– А-то кого же ещё? Его, родимого, – сделав пару глотков из кружки, ответила Надя. – Но я всё равно никак в толк не возьму. Неужели ко мне только твари могут прицепиться? Я что, других не интересую? Или они такие все?

– Не надо так говорить. С тобой всё в порядке, – успокоила её Галя. – Это с мужиками проблемы. Ты обернись и посмотри, сколько пиявок развелось. Только и думают о том, чтобы сытно и спокойно жить за спинами женщин. А ещё и ничего не делать, только покрикивать, что им плохо служат.

 

– Ты права, подруга. Однако же, Андрей кое-что сделал для меня и детей. Он ванную отремонтировал, кухню обновил, кроватки купил. Да и так по мелочи помогал, – ответила Надя.

– Так почему тогда сбежал?

– Не знаю. Здесь я ничего не могу тебе сказать, – с грустью в голосе произнесла Надя. – Он ведь даже не сказал о причинах. Мало того, заблокировал мой номер.

– И что ты планируешь дальше делать? – поинтересовалась Галина.

– Это ты о чем?

– Ну, о детях. Куда их теперь?

– Никуда, они со мной останутся, – резко произнесла Надя. – И вообще, если ты решила меня отговорить, то это бесполезно.

– Да успокойся, я не собиралась тебя отговаривать, просто проверяла. И это правильно, что решила детей оставить. Как твоя лучшая подруга, обещаю: я тебя не брошу и буду помогать, – сказала Галина. – Я не мужик, мне верить можно.

– Спасибо, – ответила Надя, обняв Галину…

С этого дня подруга стала чаще к ней приезжать и помогать с воспитанием детей. Нужно было продержаться и не скатиться в пропасть, ведь соседи всё видели. И если бы что-то пошло не так, они бы мигом доложили в надзорные органы. Именно поэтому ни в коем случае нельзя было допускать, чтобы к Наде появились претензии.

Галина не давала подруге опускать руки, а та, в свою очередь, дарила детям всю свою материнскую любовь. Так продолжалось на протяжении нескольких месяцев. Надя свыклась с мыслью, что ей придётся быть мамой-одиночкой.

В то же время, она не прекращала иногда позванивать по тому номеру, который ей оставила настоящая мать близнецов. Если при Андрее Надя как-то не думала об этом, потому что не было необходимости, то после всего, что случилось, она просто не могла не найти этих горе-родителей, которые заказали детей нищенке. Но не для того, чтобы отдать им детей, нет.

 

Надя хотела всего лишь пожурить богачей. И если бы что получилось, то и пристыдить, чтобы осознали, что натворили.
В мыслях даже было назвать их иудами. Именно так в сердцах Надя их иногда величала. Пусть она ничего пока о них не знала, но была уверена, что так с детьми не поступают. И неважно, что малыши были от наёмной матери. Данное обстоятельство ничего принципиально не меняло. У них не было никакого морального права отказываться от своих обязательств, а иначе зачем они затеяли всё это с искусственным оплодотворением?

Надя прокручивала все эти моменты в своей голове и не могла прийти к единому мнению. По сути, богачи поступили, как звери, бросив Ларису на произвол судьбы. Она ведь пыталась до них дозвониться, но, поняв, что всё потеряно, решила хоть как-то спасти детей. Как ни крути, а если бы она родила где-нибудь в укромном месте, то не факт, что дети бы выжили. Значит, чувство сострадания у неё ещё присутствовало. Но от одной мысли, что дети оказались заложниками человеческой беспечности, Наде становилось жутко.

В роддоме некоторые мамаши, послушав её советы, меняли своё решение и забирали детей. В цифрах это выглядело как четыре спасённых ребёнка из 10. Неплохой результат только лишь для одной акушерки.

Между тем, телефон богачей по-прежнему молчал. Надя никак не могла до них дозвониться. Галине она пока ничего не говорила, чтобы та не устроила лишнюю суету. Из этого бы всё равно ничего не вышло, а вот ненужное внимание привлекло бы. Надя ведь понимала, что этих детей нищенка вынашивала неофициально, без всякого договора, и по сути она вообще не имела права их воспитывать, а богачи – создавать подобный прецедент. В общем, нужно было вести себя максимально осторожно.

С тех пор прошло ещё некоторое время, а от настоящих родителей вестей не было. В том, что это были состоятельные люди, Надя даже и не сомневалась. Другое дело, что они не захотели принимать результат своих стараний.

Но однажды удача всё же улыбнулась. Правда, это сложно было назвать позитивным моментом. Надя смогла дозвониться, вернее, кто-то взял трубку, и оттуда послышался женский голос:

– Да, я вас слушаю. Кто это?

Надя сначала растерялась, но потом взяла себя в руки:

– Меня зовут Надежда, и я звоню вам по поводу ваших детей.

– Каких ещё детей? Вы ошиблись, наверное, – фыркнула женщина.
– Да нет же, мне этот телефон дала нищенка по имени Лариса, – продолжала Надя.

Возникло неловкое молчание, а затем женщина на том конце провода произнесла:

 

– Ничего не знаю, и имя мне не знакомо. Какая ещё Лариса?

Надя поняла, нужно действовать решительно. Похоже, что женщина не хотела признаваться и делала вид, будто впервые об этом слышит. Пришлось акушерке высказать ей всё, что она знала. Вошла в дело тяжелая артиллерия. Роды и смерть нищенки, оформление опекунства и воспитание детей.

Монолог от лица Нади длился почти 30 минут. За это время она успела осветить все события, которые предшествовали этому звонку. Наконец, она закончила, и снова возникла пауза. Такое ощущение, будто женщина, так и не назвавшая своего имени, готовила нужные слова для ответа. Чуть больше минуты Надя слушала в трубку её дыхание.

– Знайте, что тот, кто всё это затеял, находится в приюте для инвалидов. Обращайтесь к нему с этими вопросами, а я здесь ни при чём. Забудьте мой номер и больше сюда не звоните, – выпалила незнакомка.

– Постойте, женщина, – остановила её Надя, чтобы та не отключила телефон. – Я понимаю, вы не захотели называть своего имени. Да в принципе, это уже и не важно. Мне и так всё стало понятно. Скажите хотя бы, кто отец детей и как его найти, раз вы на него перекладываете всю ответственность?

– Это с удовольствием, – проворковала незнакомка. – Записывайте: его зовут Эдуард, а фамилия – Скворцов. Он находится в приюте для инвалидов по адресу… – дальше незнакомка продиктовала улицу и номер дома.

Надя машинально записывала данные на листочек, а сама с выпученными глазами смотрела в одну точку. Ведь это был никто иной, как тот самый Эдик, который её предал и переметнулся к Марине.

Пытаясь вспомнить, что тогда произошло, Надя вдруг подумала, что разговаривает именно с ней. Но, прислушавшись, поняла, что это совсем другая женщина.

После того, как записала данные, Надя отключила телефон, чтобы ненароком не наговорить ей ничего лишнего. Ей потребовалось несколько минут, чтобы всё переварить в голове.

– Неужели это всё-таки Эдик? – думала она.

И чтобы не гадать на кофейной гуще, Надя решила на следующий день съездить в этот приют. Но предварительно позвонила Галине и поделилась с ней этой новостью.

Подруга, конечно же, поворчала немного, но решила присоединиться.

– Тебе не помешает моя поддержка, – бодро ответил Галина.

 

– Ты, как всегда, права. Я могу только на тебя рассчитывать, – ответила Надя.

Галя приехала к ней рано утром и помогла собрать детей. Надежда планировала после серьёзного разговора с Эдиком показать ему сына и дочь. Все же, как ни крути, а он был их отцом, пусть и таким неблагонадежным.

Через час все было готово, они вызвали такси и отправились в приют. Всю дорогу Надя нервничала, перекладывая носовой платок из одной руки в другую. Подруга обратила на это внимание и попыталась её успокоить.

– Да хватит трястись, ты ведь не в криминальное логово едешь.

– А вдруг что-то пойдет не так? – с волнением в голосе спросила Надя.

– Странный ты человек, – усмехнулась Галина. – Да что там может не так пойти-то? Это приют для инвалидов. Он совершенно не опасен, во всяком случае, я ещё не слышала, чтобы инвалиды нападали на посетителей приютов.

– Не говори так, может, у него действительно вся жизнь пошла под откос, – остановила её Наташа. – Мне ведь эта женщина ничего не сказала, что с ним произошло.

– А имя-то своё она хоть назвала? – с любопытством поинтересовалась Галина.

– Нет, да и я не подумала спросить, – неуверенно ответила Надя. – Всё как-то быстро произошло, я не успела ничего толком сообразить.

– Ладно, на месте узнаем, кто есть кто, – махнула рукой Галина.

Подъехав к приюту, таксист остановился и посмотрел на пассажирок.

– Это конечная остановка или еще куда-то поедем?

– Нет, всё, благодарим, – ответила Галина и рассчиталась с таксистом.

Она взяла у Нади детей в руки и показала на приют.

– Давай сделаем так: ты найдёшь Эдика и узнаешь у него, что произошло. А я буду ждать тебя в вестибюле с малыми.

– Хорошо. Только если что, сразу звони мне, – кивнула Надя.

– Да иди уже, ничего с твоими детьми не случится, – улыбнулась в ответ Галина. – Я ведь тоже мать и умею с ними обращаться.

 

– Прости, я немного волнуюсь, – извинилась Надя и вместе с Галей зашла в здание приюта.

Там она назвала имя и фамилию того, кто ей был нужен. Медсестра из администрации проверила по журналу и подтвердила, что у них есть такой постоялец. Следуя за ней, Надя поднялась на третий этаж узким коридором. Они дошли до комнаты под номером 12. Постучав, медсестра сначала сама вошла, а потом и впустила Надежду.

– Встречайте гостей, Эдуард Михайлович!

Увидев Надю, тот округлил глаза и едва слышно произнёс:

– Не может быть! Это какой-то сон?

– Ущипни себя, – отозвалась Надя. – Привет. Долго же мы с тобой не виделись.

– Привет, – ответил Эдик. – Так долго, что я и забыл о твоём существовании. Извини, но это факты, от них никуда не денешься. Теперь я никому не нужен, инвалид. Как видишь, кровать – моё постоянное место дислокации. Если не считать инвалидное кресло.

– Да, я вижу, – произнесла Надя, сев на край его кровати. – Что с тобой случилось? Почему ты здесь?

Оказалось, что после того, как они расстались, он недолго потом встречался с Мариной. Она стала слишком многого требовать. Эдик решил прекратить всякие отношения с Мариной, но ему с трудом удалось от нее отвязаться. Марина не хотела терять такого красавца, поэтому всеми возможными ухищрениями до последнего пудрила ему мозги.

Пару месяцев он ни с кем не встречался, пока однажды не познакомился с Евой. Девушка обаяла его своей красотой и умением преподнести себя в высшем свете. Мало того, она была дочкой состоятельных людей, и Эдик просто не мог упустить такой шанс. Два месяца они встречались, присматривались друг к другу, и после этого сыграли свадьбу.

Всё бы ничего, можно было жить и ни о чём не переживать, но на поверхность всплыла серьёзная проблема. Ева не хотела рожать детей. Она очень берегла своё здоровье, намеревалась прожить до ста лет, а беременность и роды совершенно точно вредят здоровью, и никогда не обходятся без последствий. А ещё есть риск и вовсе погибнуть в родах. Как бы Эдик её ни уговаривал, жена не соглашалась. Но и уходить от Евы от не хотел.

 

Так они прожили ещё какое-то время, пока ему в голову не пришла идея нанять другую женщину, чтобы она выносила ребенка. Ева, после недолгих колебаний, дала зелёный свет, но предупредила мужа, что в случае чего, вся ответственность лежит на его плечах.

Эдик принял эти условия, потому что мечтал и стать отцом, и не расставаться с Евой одновременно. Через две недели была найдена наёмная мать, которая согласилась выносить для них ребёнка. Всё происходило максимально скрытно, потому что супруги боялись огласки и проблем.

Но в один из дней Еве понадобилось съездить в другой город навестить давнюю подругу. Эдик пытался её отговорить, предлагая пообщаться по телефону или по видеосвязи, но супруга уперлась, и им пришлось вместе ехать за 150 км.

Всю дорогу Эдик шутил и рассказывал анекдоты. На одном из поворотов им навстречу выскочил другой автомобиль. Эдик не успел среагировать, и произошло столкновение. Ева отделалась ушибами, а у него — перелом позвоночника.

Супруга тут же внесла номер телефона наёмной матери в чёрный список, а его самого упекла в этот приют для инвалидов. Она только ради Эдика согласилась на историю с ребенком, а самой ей малыш был не нужен, о чем она ясно говорила мужу.

Эдик поначалу пытался как-то на неё воздействовать, но потом отступился. Подключив все свои связи, отец Евы сделал так, что их задним числом развели. Богатый папаша не хотел, чтобы у его дочери был муж-инвалид, и он даже денег на лечение не дал.

В общем, оборвались все ниточки, после этого бесполезно было что-то делать. Эдику прямо дали понять, чтобы сам выкарабкивался.

– Ну вот и вся история, – закончил рассказывать он. – Какие могли быть дети в моём состоянии? И Ева все связи с Ларисой оборвала, а я и вовсе не пытался звонить. Знаю, что ты сейчас скажешь. Но в таком состоянии я бы просто физически не потянул ребёнка, – произнёс Эдик.

 

Надя была шокирована его историей. Нет, у неё были мысли относительно того, что Эдик неплохо устроился, но чтобы таким образом – нет. Подобного она и в страшном сне не могла представить. По крайней мере, злорадствовать у неё точно не было умысла.

Встав с кровати, Надя прошлась по комнате и после этого произнесла:

– А я ведь не просто так к тебе приехала.

– Интересно, и что за сюрприз? – осторожно спросил Эдик.

– Дети. Да, дети, твои дети, дорогой папаша, – с улыбкой на лице ответила Надя.

– Не может быть! Так она всё же родила?

– Да, несмотря на твою подставу. Ты – отец девочки и мальчика.

– Ничего себе, не могу в это поверить, – произнёс Эдик. – Правда, как теперь с ними быть? С моими проблемами будет сложно заниматься их воспитанием.

– А ты не переживай, тебе не придётся, – ответила Надя. – Они с самого рождения живут со мной.

– Что значит, с тобой? – удивился он.

– А как бы я их, по-твоему, нашла? Всё произошло в роддоме, где я работала акушеркой. Сейчас вот в декретном отпуске отдыхаю, так сказать.

Эдик хотел что-то добавить, но Надя остановила его жестом руки и на минутку вышла из комнаты. Она вернулась с Галиной, которая не будила детей, и они спокойно спали. У Эдика слёзы на глазах навернулись, когда он увидел малышей. Те мило шевелили маленькими носиками, и невозможно было не растрогаться.

 

Надя посмотрела на свою первую любовь и поняла, что, хоть обстоятельства и заставили сделать его ряд опрометчивых шагов, но внутри он всё равно остался человеком, и вот с ним можно было ещё попытаться построить семью.
Несмотря на все обиды, которые он ей когда-то нанёс. У этого мужчины было главное, что ей было нужно — он искренне хотел стать отцом.

Эдик, осторожно, боясь разбудить малышей, провёл рукой по их головкам.

– Надо же, двойня. А я и не думал, что от меня могли родиться сразу двое детей.

– Ну, такое бывает, – вмешалась в разговор Галина.

– Но я всё равно не смогу их воспитывать, – ответил Эдик, попросив Надю помочь ему перебраться с кровати в кресло.

– Я же сказала, что помогу, – произнесла она. – Дай только время и всё получится. Нужно просто верить.

– Я перестал во что-либо верить, особенно после предательства жены, – ответил Эдуард.

– Некого тут винить, кроме тебя самого, – снова вмешалась в разговор Галина. – Сказала тебе жена – не хочу детей, а ты прилип к ней как пиявка. А с Надей как тогда поступил? У тебя тоже рыльце в пушку… Ну, вы тут пока и без меня разберётесь.

– Да, спасибо, Галя. Я тебе очень благодарна за помощь, – ответила Надя.

Надя осталась с Эдиком, потому что им ещё обо многом нужно было поговорить и в первую очередь о том, как дальше жить и что делать с его травмой. Ведь и так было понятно, что в таком состоянии Эдик не смог бы полноценно заниматься воспитанием детей, и это означало, что Наде нужно было продолжать и дальше жить с малышами. Заодно и пытаться поставить на ноги их отца. Об отношениях на тот момент она и не думала, так как все мысли были о судьбе детей.

Через некоторое время Надя забрала Эдика из приюта. Он был в шоке, что о нем кто-то решил позаботиться. В то же время, стыд за свои прошлые поступки не давал ему спокойно смотреть Наде в глаза. Она избавила его от этой проблемы, сказав, что больше не держит зла.

 

Эдик приободрился и даже задумался о будущем. Но для начала, Надя, вооружившись специальной литературой, стала проводить лечебную терапию. Тут не обошлось без помощи подруги, которая посоветовала массаж и восстанавливающие процедуры. Надя прислушалась к ее рекомендациям, и вскоре они дали первые плоды.

К Эдику вернулась чувствительность пальцев на ногах. Пусть это был небольшой, но прогресс, и он вселял надежду на полное исцеление. Он верил в то, что у них всё получится, как и обещала Надя. Вместе с тем, Эдуард стал потихоньку привыкать к детям и проявлять к ним поистине самые искренние отцовские чувства.

Через месяц удалось найти хорошего мануального терапевта. Опять же, подруга постаралась, выйдя на него через своих знакомых. Интересно было наблюдать за тем, как она суетилась и помогала человеку, который когда-то предал Надю. Но это всё осталось в прошлом, и Галина решила, что если подруга пошла на такие шаги и рискнула поставить его на ноги, то ей не стоит мешать.

Специалист плотно взялся за Эдика и стал постепенно возвращать ему подвижность.
За это время он прошел через множество лечебных процедур. Галина договаривалась, и Эдика обследовали в нескольких реабилитационных центрах. Надя была безмерно благодарна за такую помощь и обещала, что если когда-то понадобится, то и она не останется в стороне.

Галина в ответ смеялась и говорила:

– Вот с моими детьми посидеть – это дело будет. Да нет, шучу, пока я сама справляюсь, даже вот твоим деткам помогаю, – отмахнулась Галя. – Если здоровье не дай Бог подведет или возникнет форс-мажор, тогда и попрошу.

Лечение продолжалось, и за несколько лет им удалось добиться заметных результатов. Эдик наконец стал ходить, правда, с палочкой. Но это было ничто по сравнению с тем состоянием, в котором он до этого находился. Можно сказать, что специалисты самого различного уровня и Надя с Галиной, ценой неимоверных усилий, но поставили его на ноги.

Эдику вернули веру в себя и своё будущее. К тому времени дети подросли и уже могли самостоятельно ходить и бегать. Надя души в них не чаяла, а Эдик так и вовсе сдувал с них пылинки. Вместе они составляли вполне гармоничную пару.

И однажды, не сдержавшись, Галина как-то намекнула подруге:

– А почему бы вам не расписаться? Вы так долго вместе живете, а такое впечатление, будто до сих пор друзья.

– В этом ты права, – задумчиво ответила Надя. – Мы действительно дорожим друг другом и даже привыкли к таким отношениям. Ну конечно, законный брак дал бы лучшее будущее для наших детей.

– Мудрые слова, – поддержала ее Галина. – И если ты не откажешь, то подготовкой будущей свадьбы я сама бы хотела заняться.

 

– Ты и так для нас так много сделала, – ответила Надя.

– И еще сделаю. Какие мои годы! – кивнув головой, задорно произнесла Галина. – Главное, чтобы у вас все было хорошо. Иногда, если честно, прокручиваю в голове тот эпизод из твоей жизни, когда Эдик тебя предал.

– К чему ты это?

– Да к тому, что ты просто не смогла бы поступить иначе, а у тебя бы совести не хватило ответить Эдику тем же, чем он. Ты другой человек, в твоей душе нет места злости, ненависти. Да, было время, ты рыдала, выплескивала наружу все эмоции, но делала это так, чтобы никто вокруг при этом не страдал.

– Я бы не смогла кому-то навредить, – произнесла Надя. – Не в моих принципах отвечать злом на зло.

– Вот и я про это. Договорились? – подытожила Галина. – Кстати, надо бы форсировать события, а то, наверное, твой Эдик не догадается сделать предложение.

– Давай не будем спешить. Я думаю, что он сам об этом скажет.

Надя, как будто воду глядела. После того, как к нему вернулась возможность ходить, Эдик стал готовить себя к свадьбе и первым делом выбрал обручальное колечко для невесты, затем обзвонил несколько ресторанов и заказал в одном из них романтический ужин. Именно там он и сделал Наде предложение под аплодисменты и мелодичную музыку.

Она ответила согласием, потому что по-другому и быть не могло. Свадьбу решили делать с размахом, чтобы все недруги позавидовали, и в первую очередь это был посыл тем, кто предал. Для Эдика таким человеком считалась бывшая жена Ева, а для Нади – бывший сожитель Андрей.

И если в первом случае резких выпадов не произошло, потому что дочка богатых родителей ни в чем не нуждалась, то вот во втором послышались истерические вопли.

Узнав о том, как сложилась судьба Нади, её бывший сожитель горько об этом пожалел. Он ведь так и не смог устроить свою жизнь. Пару раз пытался сходиться с кем-то, но все заканчивалось неудачами. Женщины сами его выгоняли, когда до них доходило, что это самый обыкновенный альфонс. В итоге Андрей остался у разбитого корыта. На работе начались проблемы, из-за чего ему пришлось искать новое место. В общем, карма настигла его.

После того как сыграли свадьбу, Эдик и Надя сблизились с семьёй Галины. Теперь у них было больше поводов, чтобы чаще видеться. Виктор, муж Галины, проникся к Эдику доверием и стал брать с собой на рыбалку. Галя и Надя не возражали. Тем более что и сами иногда составляли им компанию. В остальное же время они занимались воспитанием детей.

Дима и Кристина росли не по дням, а по часам и радовали своих родителей, ведь их семья стала не просто гармоничной, а самой счастливой на свете.

Чтобы быстрее погасить ипотеку за квартиру, Елена устроилась оператором на АЗС в ночную смену.

Ее муж Константин тоже решил подработать, взяв дополнительные смены в автосервисе.

Он часто оставался работать до утра, поэтому супруги стали все реже и реже видеться.

— Мне кажется, что я сегодня недоработаю до конца. Спать хочется ужасно, — пожаловалась Лена напарнице.

 

— И не говори, я тоже еле держусь на ногах. Думаю, что этот месяц доработаю, а потом уволюсь. Ночные смены меня сильно вымотали, — сонным голосом произнесла Анна.

— Я себе не могу позволить такую роскошь, как увольнение. Хотя тоже иногда об этом думаю, — печально произнесла девушка. — Я даже не помню, как вчера домой добралась.

Через несколько часов закончилась рабочая смена, и уставшая Елена побрела домой.

С неба сыпал крупный пушистый снег, создавая новогоднее настроение. Однако девушка мечтала лишь о том, чтобы поскорее добраться до теплой постели.

Когда Лена вошла в квартиру, в ней было темно и тихо. Она сбросила одежду прямо на пол и направилась в спальню.

Уличный фонарь, проникавший сквозь занавески в спальне, отбрасывал достаточно света, чтобы девушка могла различить фигуру под одеялом.

 

Она решила что муж уже дома и радостно нырнула к нему под одеяло. Лена прижалась к теплой спине мужчины и уловила запах дешевого одеколона .

Она была слишком уставшей, чтобы заметить это. Когда девушка обняла мужа, то даже не обратила внимания на его округлившийся живот.

Вдруг рука мужчины погладила женщину по ноге и прижала к себе.

— Кость, я устала, так что никаких ночных игрищ у нас сегодня точно не будет, — сонно пробормотала Елена.

Однако мужчина никак не успокаивался и продолжал гладить ее бедро. Через пару минут на телефон женщине пришло сообщение от мужа: «Ты еще не спишь? Я скоро приеду.»

Когда Елена прочитала сообщение, то пулей вскочила с кровати и, завернувшись в одеяло, прижалась к стене.

Женщина с ужасом осознала, что в постели рядом с ней лежал неизвестный мужчина.

Она судорожно нащупала выключатель и включила свет. В кровати лежал пьяный свекор.

— Егор Иванович?! Что вы тут делаете? — возмущенно закричала сноха.

 

— Что, что… Сплю, разве не видно? — наглым тоном ответил мужчина.

— Как вы к нам попали? — удивленно спросила Лена.

— Мне Костя ключ дал, чтобы я квартиру проверял, когда вы куда-нибудь уезжаете, — спокойно объяснил Егор Иванович.

— А сейчас-то вы здесь что делаете? Или говорите, или я Светлане Викторовне позвоню, — пригрозила свекру женщина.

— Звони, мне все равно. Это гадюка меня из дома выгнала, — невозмутимо ответил Егор Иванович

— Понятно теперь, почему вы у нас отираетесь, — сердито проговорила Елена.

Егор Иванович встал с кровати и ушел на кухню. Женщина слышала, как он поставил кипятить чайник и открыл холодильник.

Оставшись в спальне одна, она накинула на себя халат и прибрала разбросанные вещи.

 

Вскоре пришел Константин и очень удивился тому, что отец сидит у них на кухне.

— Когда ты пришел? Почему не предупредил? — с интересом спросил сын.

— Я еще вечером пришел, твоя мать меня из дома выгнала, поэтому теперь я буду жить с вами! — уверенно заявил Егор Иванович.

— Из-за чего вы с матерью поругались? — настороженно поинтересовался Константин.

— Ей не понравилось, как я семейный бюджет расходую, — ехидно ухмыльнулся отец.

В этот момент на кухню вошла Лена и, прижавшись к мужу, рассказала, как свекор гладил ее по ноге.

— Ты ее не слушай, она сама ко мне в постель прыгнула и прижалась, — нервно проговорил родственник.

— Потому что я думала, что это мой муж, а не вы! — возмущенно воскликнула женщина. — Но вы-то точно знали, что я не ваша жена! И вообще, это вы тайком пробрались в нашу квартиру и легли спать в нашу постель!

 

— Папа, ты сейчас серьезно говоришь мне, что приставал к моей жене? — сердито проговорил Константин. — Давай одевайся и езжай к матери мириться. Здесь ты не останешься!

— Спасибо, сынок, родного отца из дома выгоняешь, — ехидно произнес Егор Иванович.

В течение получаса мужчина собрал вещи и на такси уехал домой. Елена еще долго не могла успокоиться, и только ранним утром супруги легли спать.

По этой причине Константин за долгое время взял на работе отгул. Как только супруги проснулись, мужчина первым делом позвонил матери.

— Что у вас с отцом произошло? Почему сегодня ночью он пришел к нам? — встревоженно спросил сын.

— Твой папаша спустил все наши накопления на выпивку и лотерейные билеты. Передай ему, что домой он может не возвращаться, — сердито ответила Лариса Александровна.

— Он разве не у тебя сейчас? — удивленно произнес Константин.

— Нет, конечно. Я еще вчера забрала у него ключи от дома, — раздраженно проговорила мать.

Мужчина еще немного поговорил с родительницей и положил трубку. Он решил не делиться с ней подробностями ночного инцидента.

На следующий день супруги, как обычно, ушли на работу. Когда Лена после трудового дня зашла в подъезд и поднялась на свой этаж, она обнаружила Константина, сидевшего возле входной двери.

— Ты чего домой не заходишь? Что-то случилось? — изумленно спросила жена.

 

— Я забыл забрать у отца ключи от нашей квартиры. Он заперся изнутри и не пускает меня, — возмущенно произнес Константин.

— Скажи ему, что если он сейчас же не откроет, то мы вызовем полицию! — твердо проговорила Елена.

Мужчина минут десять стучал в дверь и стращал отца, однако Егор Иванович так и не открыл им.

В этот момент Лена поняла, что они должны действовать решительно. Она открыла электрощит и выключила в их квартире свет.

Через несколько минут дверь открылась и на пороге появился удивленный свекор.

— Какого черта ты не открывал нам дверь?! — сердито прокричал Константин.

— Не понравилось, когда вас в дом не пускают? Теперь ты меня понимаешь, — язвительно ответил отец, с видом превосходства глядя на сына.

 

— Тебя отовсюду гонят, потому что ты себя по-человечески вести не можешь, — справедливо заметил мужчина. — Если бы ты пьяным не приставал к Лене, то я бы позволил тебе жить с нами.

— Сынок, давай все забудем, я же твой отец. Ты не можешь опять выгнать меня на улицу, — жалобно произнес Егор Иванович.

— Теперь уже слишком поздно просить о чем-то. Мы не хотим, чтобы ты жил с нами, — твердо заявил Константин. — Возвращайся к матери. Если повинишься, то она тебя обязательно пустит домой.

Отец с недовольным видом собрал вещи и, не спеша, направился домой. Весь его вид буквально кричал о том, что он не хочет возвращаться к Ларисе Александровне.

Однако выбора у него не было. Через пару дней Константин узнал, что мать простила отца, и они снова живут вместе.

Чтобы не рисковать, Елена попросила мужа заменить замок на входной двери. Ей не хотелось снова оказаться ночью после смены в одной постели с незнакомцем.

Я находилась у варочной панели, помешивая томатную подливу, когда Дмитрий ворвался на кухню. Его громкие шаги звучали эхом по старым деревянным доскам нашей арендованной однокомнатной квартиры. В руках — потёртый рюкзак, который он тут же бросил на стул. Запах горючего и табачного дыма тянулся за ним следом — очевидно, только что с автомастерской.

— Лена, присядь, есть разговор, — его голос был низким, с хрипловатыми нотками, как у человека, привыкшего, что ему подчиняются с первого слова.

Я выключила конфорку, обтерла ладони о фартук и обернулась. Дмитрий смотрел на меня в упор, уперев кисти в бока. Его карие очи блестели — то ли от утомления, то ли от чего-то другого. Чувствовалось, что он настроен решительно.

— Что произошло? — поинтересовалась я, скрестив руки на груди. Внутри уже зародилось тревожное предчувствие. С Дмитрием подобные «беседы» редко заканчивались мирно за чашечкой чая.

Он выдохнул, словно набираясь смелости, и выпалил:

 

— Батя переезжает к нам. Завтра. И ты будешь заботиться о нём. Готовить, стирать, давать медикаменты — всё, как положено. Это распоряжение, Лен, и оно не подлежит обсуждению.

Я застыла. Подлива в кастрюле медленно остывала, а в голове стучало: «Это вообще серьёзно?» Дмитриев отец, Виктор Иванович, — личность, мягко говоря, сложная. Шестьдесят пять лет, бывший военный, с характером, как ржавая ножовка — режет всё вокруг и без предупреждения. Последний раз мы встречались на его дне рождения два месяца тому назад. Он тогда ткнул в меня пальцем через стол и громогласно заявил: «Современная молодёжь ленивая, только и делает, что в гаджетах сидит!» Я тогда промолчала, хотя внутри все кипело. А теперь вот это.

— Ты шутишь, правда? — пробормотала я, надеясь, что это какой-то глупый розыгрыш.

— Какие шутки? — Дмитрий нахмурился. — У него ноги отказывают, давление скачет. Один он не справится. А я на работе с утра до вечера. Так что ты — вся надежда, точка.

— А я, значит, справлюсь? — мой голос дрогнул, но я старалась сохранять самообладание. — У меня тоже есть работа, Дим. И вообще, почему ты даже не поинтересовался, что я думаю?

Он взмахнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Да какая у тебя работа? Сидишь в своём офисе, документы перекладываешь. А тут родитель, Лена! Родня! Ты жена или кто?

Я сжала кулаки. «Документы перекладываешь» — это он про мою должность в бухгалтерии, куда я пять лет шла, начиная с курьера. Но для Дмитрия это, видимо, пустяки. А вот его автомастерская, где он чинит чужие авто за бесценок — это, конечно, дело вселенской важности.

 

— То есть я должна забросить всё и стать опекуншей твоему отцу? — уточнила я, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Не опекуншей, а дочерью! — гаркнул он. — Он мне жизнь подарил, понимаешь? И тебе теперь тоже семья. Так что да, будешь обслуживать. И не спорь.

«Обслуживать». Это слово ударило, как оплеуха. Я посмотрела на Дмитрия — на его нестриженую щетину, на изношенную куртку, на этот его взгляд, полный уверенности, что я сейчас кивну и побегу готовить место для Виктора Ивановича. И тут меня прорвало.

— Нет, Дмитрий, — произнесла я тихо, но решительно. — Не буду.

Он заморгал, явно не ожидая такого ответа.

— Что значит «не буду»? — переспросил он, приближаясь.

— То и значит, — я распрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Я тебе не служанка. И твоему отцу тоже. Хочешь, чтобы он жил с нами — ради бога. Но ухаживать за ним я не согласна.

Дмитрий открыл рот, затем закрыл его, после чего выпалил:

— Ты вообще осознаешь, что несёшь? Это мой родитель! Если я скажу, ты обязана подчиниться!

 

— А если я отвечу «нет»? — парировала я. — Что дальше? Развод? Выставишь меня за дверь?

Он замешкался. Было заметно, что такой оборот событий застал его врасплох. Обычно я уступала — знаешь, ради сохранения семейного благополучия. То свекрови испеку пирожное, то Дмитриевы носки зашью, хотя он их постоянно разбрасывает по углам. Но сейчас — нет. Это уже не просто пирожное, а моя судьба.

— Лен, ты чего? — его голос стал мягче, но в нём всё ещё чувствовалось раздражение. — Это же не навечно. Ну, пару месяцев, пока он окрепнет.

— А если не окрепнет? — я не отходила от своей позиции. — Год? Два? Я должна бросить работу, сидеть дома и терпеть его «современная молодёжь ленивая»? Ты хоть раз провёл с ним сутки? Он же будет орать, если суп не по его вкусу!

Дмитрий потер виски, словно у него разболелась голова.

— Ладно, — пробурчал он. — Я обдумаю. Но ты могла бы и согласиться. Ради меня.

— Ради тебя? — я едва не рассмеялась. — А ради меня ты что-нибудь сделаешь? Например, поговоришь с родителем, чтобы он отправился в санаторий? Или наймёшь сиделку?

 

— Сиделку? — он фыркнул. — Да откуда у нас средства? Ты же знаешь, сколько я зарабатываю.

— А я знаю, сколько ты тратишь на сигареты, — не сдержалась я. — И на пиво с приятелями в автомастерской. Может, начнём с этого?

Тут он взбеленился.

— Ты мне ещё попрекать будешь?! — заорал он, ударив кулаком по столу. — Я вкалываю как проклятый, а ты тут права качаешь! Всё, Лена, решение принято. Отец завтра здесь, и точка!

Я безмолвно наблюдала, как он хватает свой рюкзак и уходит в комнату, громко хлопнув дверью. Внутри всё кипело, но я не побежала за ним. Нет уж, хватит. Пусть считает, что одержал победу. А я… я уже знала, что предпринять.

На следующее утро я поднялась раньше Дмитрия. Он ещё посапывал на диване, а я тихонько собрала сумку — ноутбук, документы, несколько вещей. Взяла мобильный и набрала сестру.

— Катя, привет. Можно пожить у тебя пару дней? — мой голос дрожал, но я старалась говорить спокойно.

— Лен, что случилось? С Дмитрием поругалась? — Катя сразу всё поняла.

 

— Да, — выдохнула я. — И не просто поругалась. Расскажу при встрече.

— Приезжай, конечно! — она даже не колебалась. — У меня диван свободен, чайник горячий. Жду.

Я положила трубку, оставила Дмитрию записку на столе: «Уехала к Кате. Подумай хорошенько». И ушла, пока он не проснулся. Такси уже ждало у подъезда. Жёлтая машина, как спасательный круг, увозила меня от этого кошмара.

Катя встретила меня с кружкой чая и вопросительным взглядом. Её маленькая двушка на окраине пахла только что сваренным кофе и лавандой — она обожала эти свечи из Икеи. Я плюхнулась на диван и выложила всё: про Дмитрия, про его отца, про этот глупый «приказ».

— Прислуживать? — Катя аж чаем подавилась. — Он серьёзно? Лен, ты что, служанка в их семействе?

— Вот и я о том же, — горько улыбнулась я. — А он ещё удивляется, почему я против.

— Да он просто охамел, прости за выражение, — сестра покачала головой. — И что теперь? Развод?

Я пожала плечами.

 

— Не знаю. Пока поживу у тебя, поразмышляю. Но возвращаться и кланяться Виктору Ивановичу я не намерена.

Катя кивнула, а потом вдруг хитро прищурилась.

— Слушай, а давай ему сюрприз организуем? Чтоб понял, что ты не шутки шутишь.

— Какой ещё сюрприз? — я насторожилась.

— Увидишь, — она подмигнула. — Ты только телефон не выключай.

Я не стала спорить. Катя — человек действия. Если что задумала, лучше не мешать.

Через два дня Дмитрий позвонил. Я сидела у Кати на кухне, когда экран телефона засветился его именем. Взяла трубку, включила громкую связь — сестра настояла.

— Лена, где ты? — его голос звучал хрипловато, изможденно. — В квартире полный хаос, отец беснуется, я не представляю, что делать.

— У Катерины, — спокойно ответила я. — А что с родителем?

 

— Прибыл вчера, — Дмитрий вздохнул. — Уже трижды суп вылил, говорит, пересолен. Меня с раннего утра до поздней ночи гоняет — то медикаменты, то телевизор ему настраивай. Лена, возвращайся, а? Я был неправ.

Я перевела взгляд на Катерину. Она закатила очи и беззвучно прошептала: «Не поддавайся!»

— Дмитрий, ты же заявил, что это распоряжение, — напомнила я. — Вот и выполняй. Ты ведь мужчина в доме.

— Да я не предполагал, что так будет! — он почти кричал. — Он меня сводит с ума! Лена, прости, давай обсудим?

— Обсудим, — согласилась я. — Но не сейчас. Покажи, что можешь справиться самостоятельно. Без моей помощи.

Завершила разговор. Катя захлопала в ладошки.

— Брависсимо, сестричка! Пусть помается. А теперь смотри, что я задумала.

Она достала смартфон и показала объявление на Авито: «Сдаётся комната в центральной части города. Недорого. Срочно». Подпись — моя. Фотографии — наша однушка с Дмитрием, только без его вещей.

— Ты что? — я округлила очи. — Это же наша квартира!

— Именно, — Катерина ухмыльнулась. — Но он об этом узнает, лишь когда кто-то позвонит. Представь его физиономию!

Я сначала хотела возмутиться, но потом… рассмеялась. Впервые за трое суток. Может, это действительно его встряхнёт.

 

На следующий день Дмитрий приехал к Катерине. Я услышала звонок в дверь и выглянула в глазок. Он стоял на пороге — небритый, с покрасневшими очами, в той же куртке, что и всегда. В руках — пакет с чем-то.

— Лена, открой, — позвал он тихо. — Я один.

Катерина кивнула мне: «Давай». Я отперла дверь.

— Зачем пожаловал? — поинтересовалась, не пуская его дальше порога.

— Вот, — он протянул пакет. — Пирожки. Сам готовил. Отец сказал, что тесто как камень, но я старался.

Я заглянула внутрь. Пирожки и вправду выглядели как булыжники, но пахли довольно приятно.

— И что? — я скрестила руки.

 

— Лена, я идиот, — он опустил голову. — Отец теперь у сестры. Я её уговорил. А с тобой… я перегнул. Не хочу тебя терять.

Я молчала. Смотрела на него — на этого крупного, измученного мужчину, который впервые за три года совместной жизни признал, что был неправ. И внутри что-то дрогнуло. Но не полностью.

— Дмитрий, это не пирожками решается, — произнесла я наконец. — Ты мне отдал приказ. Как животному. А я человек.

— Знаю, — он кивнул. — Прости. Давай попробуем сначала? Без распоряжений. Как раньше.

Я вздохнула. Катерина за моей спиной шепнула: «Размышляй, Лена!» Но я уже размышляла. Трое суток. И три года до этого. Может, он и правда осознает? Или нет?

— Хорошо, — произнесла я. — Но с условием. Ещё раз такое — и я ухожу. Окончательно.

— Согласен, — он улыбнулся, впервые за всё время. — Пирожок попробуешь?

— Попробую, — пробормотала я. — Но если отравлюсь, пеняй на себя.

Он рассмеялся, а я… я пока не знала, правильно ли поступаю. Но одно поняла точно: служить никому не буду. Никогда.

Алла прогуливалась с собакой по пустынной улице неподалеку от дома. Настроение у неё было настолько подавленное, что даже соседка Наталья, мельком взглянув в окно, это заметила.

«Алла, привет! Что ты делаешь в такой час одна?»

«Привет, Наташа. Днём не было времени. У нас гостья была. Важная персона», — язвительно ответила Алла.

«Какая ещё гостья?»

«Потом расскажу.»

«Подожди, я сейчас спущусь», — скомандовала Наталья и, накинув тёплую кофту, выбежала на улицу. Они продолжили прогулку вместе.

 

«Ну, рассказывай, кто приходил и почему ты так расстроена?» — Лёша привёл свою девушку. Мы целый день готовились. Шашлыки, суши, разные закуски. Игорь даже в офис не пошёл ради такого случая. Мы вообще ничего не знали об этой особе, еле уговорили его привезти её к нам. А оказалось… Самая обыкновенная девчонка из глубинки. Живёт с бабушкой, родители на заработках. Эта Маша нигде толком не училась, работает уборщицей в богатых домах. Вот такой сюрприз преподнёс нам сынок!» — Аллу буквально трясло от возмущения.

«Боже мой, да почему ты так переживаешь?» — усмехнулась Наталья. «Сколько Лёшке лет?»

«Двадцать пять.»

«У него таких маш ещё десяток будет. Поматросит и бросит.»

«Да ладно! Эти особы умеют своё дело. Стараются поскорее забеременеть от состоятельного парня, чтобы привязать его к себе навсегда.»

«Она уже беременна?»

«Тьфу-тьфу, надеюсь, что нет.»

«Просто Лёша смотрит на неё как заворожённый, а она из себя строит невинную дурочку. Прям этакая девочка-ромашка. Знаешь, Наташа, мне даже стыдно, что мой сын встречается с уборщицей. Мы с отцом двадцать лет в бизнесе, чтобы в итоге какой-то расчётливой колхознице достался наш сын.»

 

«Она сама призналась, что уборщица?»

«Нет, я быстро навела справки. Мир тесен, поэтому надо поскорее избавиться от этой кандидатки, пока люди не узнали, что Лёша не смог найти себе достойную невесту.»

«Да уж,» — вздохнула Наталья.

«Я решила поставить ей ультиматум. Этому роману не быть. Она явно метит высоко, но она не пара моему Лёше, пусть даже не надеется. Может, они сами скоро расстанутся? Как давно они встречаются?»

«Четыре месяца, но я от Алексея такого не ожидала. Честно говоря, ждать не собираюсь. Я тебе говорю, у неё одна цель — выгодно выйти замуж.»

Правда, происхождение Маши совершенно не волновало Лёшу. Он влюбился впервые за последние три года. Конечно, он понимал, что родителям не понравится его выбор, но Маша словно магнитом притягивала его. С ней ему было легко, комфортно и интересно. Алексей был привлекательным, образованным молодым человеком, водил дорогую машину и раньше встречался с избалованными богатыми девицами, для которых главное — деньги. Но родительские достижения никогда не были его заслугой. У него не было предпринимательской хватки, он не умел ловко втираться в доверие, был скромен и застенчив, несмотря на воспитание. Поэтому Маша стала для него лучиком света среди серого круга обеспеченных знакомых. Они встречались недолго, но Лёша уже строил планы жениться на ней и уехать из города.

Алла бы этого не допустила. Она всегда была женщиной с железной волей. Говорят, когда в доме правит матриархат, у сыновей часто возникают проблемы в отношениях с противоположным полом. Возможно, Алексею было бы лучше, если бы мать не вмешивалась в его жизнь. Но нет. После той встречи Алла неделю не разговаривала с сыном. Он быстро понял почему. Однажды вечером он написал ей сообщение.
 

«Я знаю, почему ты меня игнорируешь. Вам с отцом не понравилась Маша. Вы хотите богатую невестку из влиятельной семьи, чтобы получить новые связи. Но мне это не нужно. Мне нужна жена, которая будет меня поддерживать, которой не важны дорогие подарки, а важен я сам. Которая не побоится родить детей и будет просто ждать меня с работы, а не как вы с отцом — только бизнес, встречи, деньги и расчёты.»

Алла ответила:

«Кто сказал, что Маше не нужны твои деньги? Ты наивный, если не понимаешь, что только ты можешь позволить ей жить хорошо. Иначе ей придётся довольствоваться жизнью с каким-нибудь алкоголиком. Вот почему она так цепляется за тебя.»

Лёша стёр переписку и не собирался её продолжать. Он был вне себя от гнева на мать, но понимал, что переубедить её невозможно. В порыве протеста парню вдруг захотелось назло родителям предложить Маше переехать к нему. Пока что он жил в квартире покойной бабушки. На следующий день молодой человек устроил своей возлюбленной романтическое свидание в уютном кафе, а затем они отправились за её вещами.

Маша испытывала одновременно радость и смущение. Всю дорогу она была как потерянная и время от времени робко поглядывала на Лёшу своими большими серыми глазами, а тот с восхищением любовался её милым лицом.

Тем временем Алла строила в голове планы, как разлучить сына с этой простушкой Машей. «Она его словно околдовала. Что он в ней нашёл?» — повторяла женщина мужу.

«Успокойся, это временно. Пусть позабавится с этой золушкой, повысит самооценку», — спокойно ответил Игорь.

 

«Забавы ради он выбрал себе такую? А ты помнишь, как сам в его возрасте предпочёл самую красивую студентку курса? Я всю жизнь старалась быть для тебя идеальной во всём. Мы всегда были командой. А теперь что? Она будет сидеть у него на шее, рожать детей, а он будет за неё горбатиться. Вот и вся история», — не унималась Алла.

Когда выяснилось, что Лёша пустил Машу к себе, Алла закатила мужу настоящую истерику: «Это просто кошмар! Теперь она точно забеременеет! Достигла своей цели!»

«Ты ведь толком её не знаешь», — пытался успокоить жену Игорь. «Если ему нравится, пусть живут вместе. Впервые он поступил вопреки тебе.»

«Да он ещё мальчишка, чтобы решать такие вопросы! Принимать подарки от родителей он умеет отлично, а теперь, когда связался с этой девицей, мы внезапно стали не нужны. Выходит, он лучше нас знает, с кем ему быть.» На этом диалог супругов завершился.

На следующий день Алла без предупреждения приехала на квартиру сына. Лёши не оказалось дома, там была только Маша.

Бедная девушка не знала, что потенциальная свекровь явилась с недобрыми намерениями. «Проходите, Алла Николаевна, Лёша в магазине.» Мария старалась улыбаться гостье и казаться увереннее.

Алла со злостью обвела взглядом помещение, прошла в гостиную и с презрением опустилась на диван. «Чай?» — робко предложила Маша, уже начиная понимать, что дело плохо.

«Нет, спасибо. Перейду сразу к делу. Сядь. Скажи, не рановато ли ты решила переехать сюда?» Маша молча опустила взгляд.

 

«Вы почти не знакомы. Похоже, ты готова жить с кем угодно,» — язвительно заметила Алла.

«Мы любим друг друга. Решили попробовать жить вместе,» — тихо промолвила Маша.

«Вот как! Любовь, значит? А деньги ты случайно не любишь? Кто же откажется от комфортной жизни с обеспеченным парнем, правда? Но что ты из себя представляешь?»

Маша молча смотрела на Аллу, как провинившаяся ученица.

«Ты не пара моему сыну, девочка. Он ещё ищет свою единственную. Уж точно не с уборщицей он собирается строить будущее. Мой совет: не пользуйся добротой Лёши и не ломай ему жизнь. Займись лучше уборкой, а к моему сыну дорогу забудь. Собирай вещи и уезжай. Давай ключи.»

Маша протянула ключи. Глаза её наполнились слезами. Не соображая, что делает, она машинально вышла из комнаты, а затем покинула квартиру, хлопнув дверью.

Алла с торжествующим видом отправилась на кухню и налила себе чаю.

Через полчаса вернулся Лёша и удивился, увидев мать.

«Где Маша?»

«Не знаю, вероятно, домой поехала. У неё же есть где жить.»

«Ты выгнала её? Ма, ты совсем с ума сошла?»

Парень начал звонить своей девушке, но она не отвечала.

 

Алла с довольным видом отправилась домой.

Лёша пытался дозвониться до матери, но она специально не брала трубку. Её миссия была выполнена.

Маша ехала домой в метро и плакала. Ей стоило бы постоять за себя, ответить дерзостью на дерзость этой ядовитой Алле, но она не сделала этого. Она помнила, что первое знакомство с родителями тоже было прохладным. Может, действительно они с Лёшей поторопились с совместной жизнью, и она ему не подходит?

Лёша набирал её номер уже в пятый раз. Девушка сняла трубку и едва слышно ответила:

«Лёш, не говори ничего. Больше не звони мне сюда.»

Но на следующий день он снова приехал за ней.

«Маш, я люблю тебя. Никто не сможет нас разлучить.»

«Я всего лишь уборщица, а тебе нужна девушка из высшего общества.»

«Хватит. Ты больше не будешь этим заниматься. Мы найдём тебе другую работу, всё наладится, поверь. Мама ничего не сможет сделать.»

«Лёш, я не хочу.»

«Умоляю тебя, вернись.»

Девушка отказалась. Она понимала, что свекровь не оставит её в покое.

Лучше не провоцировать её. Когда-нибудь она встретит достойного человека.

Молодые не общались несколько дней. Алла не могла дозвониться до сына, но ликовала, что так легко разрушила его отношения с Машей.

Лёша действительно мучился.

 

А через неделю в жизни Маши произошло неожиданное. Вернувшись с работы, она увидела плачущую бабушку.

«Бабуль, что случилось?»

«Звонил юрист. Сказал, что старый дом родственников за городом теперь наш.»

«Какая радость! После стольких лет мы можем его продать и купить тебе хорошую квартиру в городе. И ещё останется!»

Бабушка плакала, а внучка обняла её.

«Думаю, дом быстро продадим, если немного снизим цену. Там красивая природа, лес. Может, оставим его до твоей свадьбы? Лёша же…»

«Бабуль, не надо о нём. Мы разные, это очевидно. Ему нужна богатая невеста со связями. А я кто?»

Пожилая женщина вытерла слёзы. Обида за внучку рвала её сердце.

«Теперь у нас будут деньги. Купишь хорошие вещи и поступишь учиться. Может, хватит работать уборщицей?»

«Бабуль, ты же сама говорила – не стоит стыдиться этой работы. Тем более платят хоть немного лучше минимальной зарплаты. Какая разница – продавщицей в магазине или уборщицей?»

«Ничего, бабуль, справимся.»

Лёша наконец дозвонился до любимой. Вечером они встретились и гуляли по парку. Маша рассказала про загородный дом.

Парень никак не отреагировал на новости о наследстве. Его совершенно не интересовали деньги. Он мечтал о спокойной жизни с любимой.

С родителями он пока не помирился, а Алла уже строила планы насчёт новой невестки.

«Маш, давай съезжаться?»

«Нет, Лёш. Пока не готова. Купим с бабушкой мне квартиру, поступлю учиться, стану увереннее. Может, ты ко мне переедешь, если захочешь. Тогда твоя мама не скажет, что я охотница за богатством. А жить за твой счёт в твоём доме не хочу.»

 

Лёша обнял её и поцеловал в лоб.

Вечером он заехал к родителям и рассказал матери про наследство Маши, теперь она стала завидной невестой.

Алла сильно удивилась.

«Так вы всё ещё вместе?»

«Да, я люблю её. Мы будем вместе, что бы ни говорили.»

Алла усмехнулась и дала понять, что не хочет продолжать разговор.

Если Маша действительно получила наследство, это меняет дело. Возможно, она специально придумала эту историю после моих обвинений в корысти? Тогда она просто лгунья. Но если наследство настоящее, то пусть будут вместе, раз такая любовь. Зря только выгнала её тогда. Что ж, судьбу не обманешь.

Маша с бабушкой оформили документы и выставили дом на продажу. Девушка решила поступать на психолога – эта профессия казалась ей интересной.

Уборщицей больше не работала, временно устроилась в пункт выдачи заказов. Отношения с Лёшей стали холоднее. Обида на его мать давала о себе знать.

Мария поняла: Алла – властная женщина, а её сын – подкаблучник.

Однажды девушка вернулась домой и сказала бабушке:

«Давай продадим дом и переедем.»

«Куда же?»

«Не знаю, куда-нибудь подальше.»

«А Лёша?»

«Лёша – не судьба.»

«Судьба.»

«Алина, Алина, не может быть, это действительно ты?» – раздался мужской голос.

Она вздрогнула и медленно обернулась. Перед ней стоял Андрей. Тот самый Андрей, её первая любовь, из-за которого отчим когда-то чуть не убил её. Алина испуганно взглянула на мужа, который в этот момент разговаривал с врачом.

«Алина, как же я рад тебя видеть,» – произнёс Андрей, приближаясь. «Выглядишь уставшей, хотя о чём я говорю? Мы ведь в больнице.»

Алина не желала обсуждать свои недуги. Они постоянно преследовали её. Точнее, настигли и крепко держали. Андрей выглядел великолепно. Пятнадцать лет разлуки совсем не изменили его.

 

«Андрей, ты доктор?» – спросила она.

«Нет, больше. Я не просто доктор, а главный врач этого заведения,» – с гордостью заявил он. «Мне очень хочется присесть, поговорить с тобой. Сколько же времени прошло? Десять? Пятнадцать лет? Как складывается твоя жизнь?»

«Всё хорошо. Немного прихворнула, вот и всё,» – ответила Алина.

«Тогда позволь помочь. Устрою самое тщательное обследование. Кто занимается твоим лечением?»

Алина не успела ответить. К ним решительным шагом подошёл Николай.

«Алина, всё в порядке?» – напряжённо спросил он.

«Да.»

 

«Простите, нам нужно идти.»

Николай взял её за руку и потянул к выходу.

«Алина, подожди!» – Андрей сделал шаг следом, но она лишь беззвучно произнесла: «Прости.»

Как только они оказались на улице, Николай зло прошипел:

«Не успел отвернуться, а ты уже флиртуешь с посторонними мужчинами.»

«Коля, что ты говоришь? Андрей – друг детства. Мы давно знакомы, много лет не виделись.»

Но муж не стал её слушать.

«Какая разница? Ты замужем, и этим всё сказано.»

«Я потеряла всех подруг. Мне запрещено общаться с кем-либо. Чувствую себя как в клетке.»

Николай резко остановился.

 

«Ты лучше подумай о том, что существуешь только благодаря мне. Какой ещё муж станет возиться с такой, как ты? Ты практически инвалид, одни болезни. Сколько денег вложено, а результата никакого. И никто даже не думает выздоравливать. Или ты считаешь, мне приятно жить с такой, как ты, когда вокруг полно прекрасных и здоровых женщин?»

Алина тихо пробормотала:

«Ты тратишь мои деньги. Мои, не твои.»

Николай бросил на неё гневный взгляд, почти втолкнул в автомобиль. Алина больно ударилась локтем, зажмурилась, сдерживая слёзы.

Когда-то давно она была другой, совершенно другой. Жизнерадостной, весёлой, немного безрассудной. Обожала танцы, увлекалась мотоциклами. Потом в их семье началось то, чего никогда не должно происходить в нормальной семье.

Отец погиб. Он был у Алины бизнесменом. И не просто предпринимателем, а весьма влиятельной фигурой. Мать словно потеряла интерес к жизни. Два года Алина боялась оставить её одну. Опасалась, что она сделает что-нибудь неразумное. Но постепенно мать начала оживать. И причиной её возрождения стал Виктор. Дядя Николая, её мужа.

 

Виктор сразу не понравился Алине. Какой-то скользкий, неприятный человек, но Алина молчала, потому что видела, как мама дорожит им. Они поженились, и Алина уехала учиться за границу. Когда вернулась, не узнала мать. Увядшая женщина с потухшим взглядом и полной безразличием к жизни. Что только не предпринимала Алина, куда только не возила её, но безрезультатно. Мама плакала и умоляла оставить её в покое.

Именно тогда у Алины появились чувства к Андрею. Он всячески помогал, поддерживал её, но об их отношениях узнал отчим. Он закатил скандал. Кричал, что она позорит память отца, что не позволит связываться с каким-то бедняком, от которого в жизни будут одни проблемы. Запирал её в комнате, а однажды даже ударил.

Потом появился Николай. Появился как раз в тот период, когда мама умерла. Как установили врачи – от депрессии. Перед смертью мать сказала ей странные слова: «Доченька, не верь никому, никогда, только своему сердцу. Оно не обманет.»

Сердце. Как можно было ему доверять, когда оно разрывалось от боли, когда оно никого не хотело видеть? Николай находился рядом, успокаивал, держал за руку. Расписались они тихо, даже никого не уведомив.

Отчим был доволен. Говорил, что это удачный союз. А через два года погиб и отчим. Разбился на машине.

Алина была в отчаянии. Она понимала, что так не бывает. Это не какое-то проклятие. Она не верила в мистику. Но следствие не обнаружило ничего криминального. И Алина всё чаще размышляла о том, что их семью преследует злой рок. Кто следующий? Она – наследница многомиллионной империи или её Коля.

 

Прошёл ещё год. Алина постепенно восстанавливалась. Николай занимался фирмой. Алина уже начала верить, что всё закончилось, но не прошло и двух лет, как она заболела. Началось всё с обычной простуды, потом появилась слабость. Николай привёз какого-то специалиста. Этот врач лечил её уже несколько лет. Только вот пользы не было, хотя Николай уверял, что если бы не он, Алина давно бы умерла.

Как-то незаметно Николай запретил ей общаться со всеми. Утверждал, что подобное общение с внешним миром только расстраивает её. Сейчас нужно думать не о подругах, не о развлечениях, а о своём здоровье.

Алина как-то сказала ему:

«Коля, мне кажется, если я буду работать в компании отца, буду встречаться со своими подругами, то болезни отступят. Мне просто некогда будет болеть. А то, что ты запираешь меня дома, ни к чему хорошему не приведёт.»

И сразу вздрогнула от того, какая боль обожгла щёку. Она испуганно смотрела на склонившегося над ней мужа.

«То есть ты считаешь, что лучше разбираешься? Что я с тобой напрасно вожусь, трачу время, нервы, деньги? Я вообще-то пытаюсь помочь тебе, а ты… Ты неблагодарная. Даже не задумываешься о том, что пара твоих выходов, как ты говоришь, могут свести на нет всё лечение. Нельзя быть такой недальновидной, такой глупой.»

Он тогда ударил её впервые. Но почему-то ей было стыдно. И действительно, что это она? Муж всё для неё делает, а она неблагодарная. Она всегда с ним соглашалась, но иногда Николай всё равно награждал её парой пощёчин. Она, конечно, прощала его, потому что понимала, что у него просто не выдерживают нервы.

 

Всю дорогу до дома молчала. Вспоминала, как они с Андреем ездили в поход. Именно ездили, на автомобиле, но далеко и на три дня. Как после этого разгневался отчим, как кричал, какими словами её называл.

Каким был Андрей. Ласковым, нежным. Для него всегда было на первом месте то, чего хотела она. Никак не наоборот.

Дома Алина сразу прошла в свою комнату. Они с Николаем давно уже жили порознь под одной крышей, да и не приходил он к ней уже год. Легла. Так устала, будто последние силы у неё закончились, даже задремала. Очнулась от того, что Николай тряс её за плечо.

«Алина, необходимо принять витамины и медикаменты.»

«Не хочу.»

Она заметила, как глаза мужа наполнились яростью. В очередной раз подумала, что ведёт себя как избалованный ребёнок. Николая можно понять – столько времени он пытается её вылечить. Быстро взяла все таблетки, проглотила и снова легла, отвернувшись к стене. Николай погладил её по плечу.

«Молодец. Отдыхай.»

Алина ощутила себя так, будто выпила много спиртного. Её качало. Что-то было не так. Нужно предупредить Николая. Она попыталась встать, но не удержалась и рухнула на пол. Последнее, что увидела – начищенные туфли Николая.

Сознание возвращалось медленно. Алина прикусила губу, чтобы не застонать. Прислушалась. Кажется, рядом никого не было. Осторожно приоткрыла глаза. Боже, где она? Потолок чёрный, закопчённый. Стены тоже чёрные. Какая-то хижина или заброшенное строение. Как она здесь оказалась? Где её муж? Почему он её не спасает?

 

Хотела закричать, но услышала шаги. Наверное, это её Коля. Он её спасёт. А если нет? В их семье ведь большие деньги. Её могли похитить. Алина быстро закрыла глаза и тут же услышала голос супруга:

«Ладно, пора ехать.»

«Коль, какое ехать? А если она очнётся? Нужно её добить,» – произнёс женский голос.

«Думаешь? Но Игорь Петрович сказал, что она уже не очнётся.»

«Ты, Лара, красива, но глупа. Во-первых, препарат должен покинуть организм. Понимаешь, для того чтобы получить наследство, она должна быть признана мертвой. Значит, её нужно найти. И никаких следов. Совсем.»

Женский голос произнёс:

«Давай хотя бы проверим, как она. Вдруг слишком живучая, добавим лекарств.»

Алина почувствовала, как её трясут. Одна мысль крутилась в голове: нужно казаться почти безжизненной.

«Оставь её, видишь, ни на что не реагирует. Нужно было подготовить всех к тому, что она безумна, но этот друг детства?»

«Ничего. Игорь Петрович подтвердит её сумасшествие.»

 

Алина слышала, как голоса удаляются, затем скрипнула дверь. Хотела сесть, пошевелиться, но ничего не получалось. Её качало, как на волнах. В сознании мелькали видения, призрачные люди. Андрей. Даже Андрей в её галлюцинациях.

«Андрей, Андрюша, не уходи, мне страшно.»

«Я не уйду. Не бойся, я с тобой. Всё будет хорошо. Обещаю.»

«Обещаешь?»

«Да. Не волнуйся.»

Алина улыбнулась. Если Андрей, пусть и воображаемый, рядом, то смерть не страшна.

«Прости меня. Тогда меня заставили сказать тебе, что я тебя не люблю, что ты мне не нужен, что ты бедняк. А я всегда тебя любила.»

Эта речь отняла последние силы. Алине стало легко, хорошо, ничего не болело.

«Алина, Алина, очнись.»

Она не понимала, где находится. Она же умерла. Наверное, в загробной жизни тоже спят. Медленно открыла глаза и зажмурилась – яркий свет ударил по глазам.

 

Второй раз открыла их осторожно. Это было солнце, весело заглядывающее через окно.

«Ну, привет.»

Алина повернула голову и увидела Андрея.

«Андрей, ты тоже умер?»

Он рассмеялся совсем не ангельским смехом.

«Нет, Алин, я не собираюсь умирать ближайшие лет пятьдесят. И ты, надеюсь, тоже.»

Она замотала головой.

«Ничего не понимаю.»

Андрей наклонился, взял её руку.

«Всегда удивляла твоя способность попадать именно туда, куда не следует.»

«Андрей, объясни, что происходит? Чувствую себя лучше, чем раньше. Что это значит? Где Коля? Где я?»

 

«Начну с конца. Коля, твой любимый, вместе с врачом, который работал в моей клинике, и ещё одной женщиной дают показания полиции. Очень интересные показания. Хотя я хотел уберечь тебя от этой информации, но всё равно расскажут.»

«Никто в твоей семье не умер своей смертью. Твоя мама знала дядю твоего мужа до смерти отца. Они были любовниками. Только мать не знала, что Виктор с племянником всё подстроили.»

«Потом очередь мамы. Когда ты стала наследницей и женой Николая, он решил избавиться сначала от дяди, потом от тебя. Готов был ждать 10 лет, лишь бы спокойно распоряжаться миллионами.»

«И почти получилось. Если бы я не надавил на твоего врача, не отследили бы Николая по телефону. Полиция сработала оперативно. Вот, собственно, и всё.»

Алина посмотрела на Андрея.

«Ты хочешь сказать, что из-за денег погибли люди? Зачем? Разве они так важны?»

Андрей грустно улыбнулся.

«Тебе ли не знать, на что способны люди ради денег? Сейчас выводим из твоего организма всё, что ввели муж и врач. Но пока неясно, насколько восстановишься. Очень надеюсь, что поможешь. И обязательно съездим в поход. Всем назло. И ещё, не знаю, помнишь или нет, но ты сказала очень важные для меня слова.»

«Какие?»

 

«Неважно. Главное, что я услышал.»

Прошёл год.

«Боже, как здесь прекрасно! Андрюша, это то самое место!» – воскликнула Алина.

«Узнала?»

«Да, именно здесь мы с тобой!»

Алина с улыбкой шикнула на него.

«Андрей, что ты?»

«Во-первых, мы взрослые. Во-вторых, нас никто не слышит. А в-третьих…» – Андрей обнял её за плечи. «Хочу всё повторить!»

Алина рассмеялась, поцеловала его в нос.

«Может, сначала найдёшь еды, накормишь меня?»

Андрей закатил глаза.

«Опять есть? Боюсь, не прокормлю.»

Алина шлёпнула его по спине, а Андрей, заревев как индеец, побежал к машине.

Алина повернулась к озеру. Можно шутить, что она постоянно голодна, но ведь она питается не только за себя, но и за того, кто живёт внутри неё. Про кого Андрей ещё не знает.

Сегодня она ему расскажет. Алина даже не представляла его реакцию. Ведь совсем недавно он говорил, как жаль, что потеряли столько лет. Как жаль, что не будет детей.

Эх, Андрей, возраст – ничто, когда любовь переполняет.

Алёна мрачно оглядывала тех, кто встретил её в камере. Лица такие, что хоть стой, хоть падай. Ну да ладно, себя она не даст в обиду.

— Чего пялишься, как будто мы тебе чужие? Проходи, устраивайся, — прозвучал грубый голос.

Алёна шагнула к нарам и аккуратно положила на них свою сумку.

— Меня зовут Алёна.

— А я — Марина, можно сказать, хозяйка здесь, — ответила женщина с властным видом.

Алёна не знала, что ещё сказать, поэтому просто кивнула и начала раскладывать вещи, стараясь держаться спокойно.

 

— Ну что, закончила? Иди, расскажи нам, за что тебя сюда заперли, — произнесла Марина с ноткой любопытства.

Алёна понимала, что пять лет — срок серьёзный, и скрывать причины своего пребывания здесь не получится. Лучше сразу говорить правду. Она подошла к столу, за которым сидели ещё пять женщин разных возрастов. Марина была самой старшей среди них.

Алёна собралась с духом, чтобы всё рассказать, но внезапно слёзы навернулись на глаза. Ей было страшно, больно и обидно. Вся её жизнь рушилась прямо перед ней, и она не знала, что её ждёт впереди.
Одна из женщин поставила перед ней стакан воды, а Марина спокойно сказала:

— Ну что, начинай с начала. Вот Тоня, например. Она своего сожителя пришибла, когда тот полез к её дочке. Это Светка — наша звезда, она уже второго своего ухажёра прикончила. Нинка — специалист по разбоям, а вот Зинка. Зинка, зараза, любовницу мужа изувечила. А надо было мужа. Ну и я — у меня всякое было. Так что, как видишь, у всех своя история. Были и семьи, и своя жизнь.

— Я никого не убивала, — прошептала Алёна.

Она вспомнила своё детство, когда в возрасте 13 лет оказалась в детском доме. С самого маленького возраста она боялась именно этого места, и реальность превзошла её самые страшные ожидания.

— Почему ты ушла? Почему ты оставила меня одну? — думала Алёна, вспоминая свою маму.

 

Мама Алёны умерла ещё молодой, ей было всего десять лет, когда обнаружили болезнь. Три года мать боролась, но болезнь оказалась сильнее. Близких родственников у них не было, а те, что были, жили далеко на юге, и связь с ними оборвалась.

Когда-то мать Алёны, Анна, влюбилась в парня другой национальности и сбежала с ним, из-за чего её родные её прокляли. Но счастья не случилось. Её избранник оказался совсем не таким, как она ожидала. В момент, когда нужно было подавать заявление в ЗАГС, вместо любимого к ней пришла его мать. Она долго говорила о том, что неравные браки — это плохо. В конце концов она бросила деньги под ноги Анне и сказала, что если та останется в городе ещё на сутки, ей будет плохо.

Анна уехала сразу же, уже беременная. Перед этим она решила, что не будет искать отца для своей дочери Алёны.

Несмотря на все трудности, юная Алёна выучилась, устроилась на хорошую работу, и всё казалось, что наконец-то её жизнь наладится. Но удача девушки быстро закончилась.

Начальник оказался неприятным человеком — лысым, с большим животом, и был уверен, что все женщины должны с ним спать. В тот вечер Алёна задержалась на работе, так как последняя машина опаздывала. Водитель умолял её дождаться его, поскольку это был его последний рейс перед отпуском. Она сидела и мечтала, глядя в окно, когда вдруг кто-то закрыл ей глаза ладонями. Алёна вздрогнула от испуга.

Она была уверена, что одна в офисе, а в детдоме всегда начиналось именно с этого — сначала закрывали глаза, а потом били.
Это оказался её начальник, у которого были вполне определённые намерения. Сначала он пытался уговорить её, а потом перешёл к действиям, уверенный, что Алёна не окажет сопротивления.

 

Но под руку ей попался большой степлер. Вот им-то она и отбилась от начальника, так, чтобы навсегда отбить у него желание приставать к другим девушкам. Но ситуация была представлена так, будто Алёна пыталась украсть деньги из его кабинета, а он застал её на месте преступления. Бывшая воспитанница детдома против влиятельного начальника транспортной компании — шансы были явно не в её пользу. Алёна ожидала чего угодно, но только не того, что её упекут за решётку на пять лет.

Марина усмехнулась:

— В общем-то, меня это не удивляет. Такое случается сплошь и рядом. Не вешай нос, вижу, ты нормальная. К тому же, если из детдома, тебя особо трогать не должны. А я за тебя замолвлю словечко, но смотри, сама никаких правил не нарушай, если это не обязательно. Люди на свободе думают, что в тюрьме порядок держит охрана, а на деле всё устроено иначе.

Прошло три месяца, и Алёна поняла, что не просто не смогла привыкнуть к жизни в заключении — с каждым днём она чувствовала, как её рассудок сдаёт. Оставаться здесь дольше она просто не могла. Вечером дверь камеры открылась, и она по привычке встала, направляясь за конвоем.

Алёну привели в кабинет начальницы тюрьмы. Она уже догадывалась, что встреча с самой главной не сулит ничего хорошего. Из-за стола поднялась женщина, внешне ничем не примечательная: среднего роста, некрасивая, с усталыми глазами и плотно сжатыми губами.

— Проходи, присаживайся. Чай хочешь? — спокойно предложила женщина.

Алёна настороженно следила за её движениями. Начальница тюрьмы сделала чай, достала бутерброды и лимон из холодильника и поставила всё на стол.

— Спасибо, — выдавила из себя Алёна.

Женщина усмехнулась:

 

— Смотрю, вежливая.

— Люди ведь не рождаются сразу для тюрьмы, — тихо ответила Алёна.

— Верно, — кивнула начальница. — Вижу, ты смышлёная, думаю, мы найдём общий язык.

Алёна отодвинула тарелку:

— Стучать я не буду.

Начальница расхохоталась:

— Успокойся, таких хватает. Даже сами предлагают. Сколько тебе лет?

— Вы и так знаете.

— Отвечай!

— Двадцать пять, — Алёна потупила взгляд.

 

— Значит, выйдешь в тридцать. Но мы можем помочь друг другу. Ты сделаешь для меня услугу, а я постараюсь, чтобы тебя выпустили намного раньше.
Алёна смотрела на неё недоверчиво:

— Что за услуга?

— Я тебе расскажу, а у тебя будет три дня на раздумья. Но запомни: если хоть одна живая душа узнает об этом разговоре, ты отсидишь до последнего дня, и в таких условиях, что тебе даже не снилось.

— Поняла, — коротко ответила Алёна.

— Итак. Я замужем семь лет, но не могу иметь детей. Причина — ошибка молодости. Когда муж об этом узнал, чуть не сошёл с ума. Ему уже сорок пять, детей у него нет, и он очень надеялся, что я смогу родить. Обращаться к наёмным матерям — дорого, как и другие медицинские процедуры. Я изучила твоё дело и решила предложить тебе сделку: ты здоровая и сильная, рожаешь для нас ребёнка, а я добиваюсь твоего досрочного освобождения. К тому же, пока ты будешь беременна и первый месяц после родов, для тебя будут другие условия содержания. Ты даже будешь гулять, хоть и на закрытой территории, но всё же в нормальных условиях. Самое главное: забеременеть придётся естественным путём, потому что подсадки — это слишком дорого.

— Я должна буду спать с вашим мужем? — спросила Алёна, в шоке от предложения.

— Да, — спокойно ответила женщина. — Я не хочу, чтобы он начал искать мне замену. Переживу один раз, у меня железные нервы.

Она на минуту замолчала, затем добавила:

— У тебя три дня на размышления. Конвой!

Алёна вернулась в камеру, охваченная полным замешательством. Мысли путались, и она не могла представить, что теперь ей делать. Марина внимательно посмотрела на неё, но расспрашивать не стала. Лишь на следующий день у них появилась возможность поговорить наедине. Когда Алёна рассказала ей всё, Марина только тяжело вздохнула:

 

— Выбор непростой. Либо немного облегчить свою жизнь, либо лишиться возможности стать матерью. Знаешь, что я тебе скажу? Соглашайся. Выйдешь отсюда, начнёшь новую жизнь, а ребёнок всегда будет под присмотром. Может, не всё так ужасно будет с этим мужиком. Закрывай глаза и думай о свободе.

***

Через три дня состоялся долгожданный разговор с мужем начальницы. Тамара сразу начала:

— Саш, ну что ты как маленький?

— Тамар! Ну как так? Ты-то как себя будешь чувствовать, если я с другой в постель полезу?
— Плохо мне будет, но потерплю. У нас же будет ребёнок, об этом думай.

— Она согласилась?

— Конечно. Девочка нормальная, не испорченная, образованная. На воле честно жила.

— Что-то это всё бред какой-то… Почему нельзя было через больницу, у нас же есть деньги на это?

 

— Саш, я не хочу, чтобы все знали о моих проблемах. Не хочу, чтобы думали, что твоя жена не может родить.

Саша был против этого плана с самого начала, не потому, что у него были сильные чувства к Тамаре, а потому, что сама ситуация казалась ему абсурдной. Они с Тамарой знали друг друга с детства, она была дочерью маминой подруги и младше его на десять лет. Он был уверен, что ещё есть время, и она сможет забеременеть.

— Ладно, пошли. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончится этот цирк.

Алёна сидела в комнате для свиданий, похожей на роскошный номер. Ванная, телевизор, холодильник — не сравнить с обычной камерой. Начальница обещала, что если Алёна забеременеет, то будет жить в таких условиях. Алёна смотрела на телевизор, как на что-то диковинное — отвыкла уже.

Когда она услышала, как отпирается дверь, она встала, но затем села на кровать. Руки у неё дрожали. Мужчина вошёл в комнату, и Алёна застыла. Это не может быть! Она знала этого человека — на фото, которое мама когда-то показывала. Это был её отец. Мужчина, который когда-то так обидел её маму и ушёл, не зная, что у него есть дочь.

— Давай, раздевайся, — произнёс он холодно.

Алёна сидела на краю кровати, в полумраке. Она не могла даже пошевелиться. Когда мужчина сделал шаг к ней, она инстинктивно встала, но не могла раздеться.

— Помочь? — грубо спросил он, подойдя ближе.

Он резко потянул её к себе, и Алёна оказалась перед ним лицом к лицу. Она знала, что очень похожа на свою маму, но чтобы настолько…
В глазах мужчины вспыхнул ужас. Он внезапно закричал:

 

— Нет!

Он оттолкнул её и выскочил из комнаты. По коридору уже бежала встревоженная начальница тюрьмы.

— Что она сделала? В карцер её! — закричала начальница, но мужчина остановил её.

— Нет, не трогай. Нам нужно поговорить.

Они вернулись в кабинет начальницы.

— Я не понимаю, что произошло? — спросила Тамара.

— Тамар, помнишь Анну? — с трудом начал мужчина.

— Конечно. Это была твоя девушка, которую преследовали её родные. Я не видела её, но ты часто рассказывал о ней.

— Это её дочь.

 

— Не может быть! Этой девушке всего двадцать пять лет.

Через час Саша уже читал её дело, а затем услышал от Тамары правду о том, как Алёну посадили. Тамара чувствовала себя странно, но пока молчала, не зная, что сказать.

— Алёна, ты ведь дочь Анны, верно? — спросил Саша, едва веря своим словам.

Девушка молча кивнула в ответ.

— Видишь ли, с твоей матерью у нас была своя история… — начал он неуверенно.

— Я знаю. Вы мой отец. Вы обещали жениться на ней, а потом предали её и бросили, — прервала его Алёна.

Тамара насторожилась, уловив перемену в тоне.

— А что с Анной? Она жива? — спросила она, словно пытаясь нащупать нить происходящего.

— Нет, — коротко ответила Алёна.

— Твою мать убили её же родственники! — добавил мужчина с горечью в голосе.

Девушка вздрогнула, с ужасом в глазах посмотрела на него:

 

— Это неправда! Мама умерла, когда мне было тринадцать. Мы с родственниками вообще не общались, — её голос дрожал.

Саша вскочил со стула:

— Я больше ничего не понимаю! — Он метался по комнате, словно не знал, где искать ответы.

Тамара мягко положила руку на его плечо, пытаясь его успокоить:

— Давай разберёмся спокойно. Может быть, мать тебе что-то рассказывала, Алёна?

Но слёзы уже не оставляли места для спокойствия. Алёна больше не могла сдерживать эмоции — она невольно столкнулась с отцом, которого никогда не знала. И это знакомство оказалось таким болезненным и странным, что её сердце не выдержало. Когда она рассказала то, что знала, Саша долго молчал, словно переваривал каждое слово. Наконец, он произнёс глухо:

— Как же я был глуп… — его голос дрожал. — Не знаю, сможешь ли ты меня простить, но я ничего не знал. Не знал всей правды. Я пытался найти твою мать, ездил к её родителям, но они меня чуть не застрелили и наговорили всякой лжи. И я им поверил.

 

— Прощать вас не за что. Прощение нужно было маме, — ответила Алёна, холодно смотря на него. — Для меня вы чужой. Пожалуйста, отведите меня обратно в камеру.

Два дня спустя Алёну перевели на более мягкие условия содержания. Её чувство облегчения было заметным. Спустя неделю отец снова появился — на этот раз с пакетом продуктов, но разговор так и не состоялся. Он приезжал каждую неделю, но она продолжала его игнорировать. Лишь когда он однажды не приехал, до неё дошло, как глупо она себя вела. Отец был единственной близкой душой, которая у неё осталась.

Прошло меньше месяца, и её дело было пересмотрено. Она знала, что этим занимался лучший адвокат в городе. И вот — долгожданная свобода.

У ворот Алёна прищурилась, увидев вдали автомобиль. Возле него стоял её отец, молча, не предпринимая никаких действий. На другой стороне дороги виднелся автобус, в который садились люди.

Алёна глубоко вздохнула и медленно направилась к отцу. Он обнял её и начал рассказывать, как они будут жить вместе, как она больше ни в чём не будет нуждаться, и что он постарается, чтобы она хоть немного смогла его полюбить.

Его жена Тамара, подойдя ближе, тихо прошептала:

— Я так рада, что у нас теперь есть дочь, и этот ужас наконец-то закончился.