Инна стояла в дверях и смотрела на мужчину, которого не видела полгода. Он держал перед собой букет дешёвых хризантем – жёлтых, с подмятыми лепестками, завёрнутых в ту прозрачную плёнку, в какую заворачивают цветы у метро.
За спиной Вадима на лестничной клетке светила тусклая лампа, и Инна вдруг подумала: даже тут, в подъезде, лампочку кто-то вкрутил. Кто-то, но точно не он.
– Инночка, – сказал Вадим и попытался улыбнуться.
Но это было потом. А началось всё тремя годами раньше.
Они познакомились на дне рождения у Нели Жуковой – общей знакомой, которая работала администратором в той же районной парикмахерской «Локон», где Инна стригла людей уже двенадцатый год.
Неле исполнялось сорок пять, она накрыла стол у себя на даче в Рузском районе, позвала человек двадцать, и среди этих двадцати оказался Вадим – дальний родственник Нелиного мужа, приехавший «помочь с мангалом».
Инне тогда было пятьдесят один. Она жила одна в однокомнатной квартире на Каширском шоссе – купила её десять лет назад в ипотеку, когда развелась с первым мужем. Ипотеку к тому моменту уже закрыла. Квартира была полностью её .
Вадим ей понравился. Ему было сорок девять – широкоплечий, с низким голосом и манерой говорить так, будто он всё на свете уже попробовал и теперь просто делится опытом. Рассказывал, что раньше работал водителем-дальнобойщиком, объездил полстраны. Потом спина начала барахлить, ушёл с трассы. Сейчас – «в поиске». Инна тогда не придала этому значения. В поиске – значит, ищет. Кто из нас не искал.
Через два месяца он перевёз к ней свои вещи. Вещей оказалось немного: спортивная сумка с одеждой, коробка с проводами и зарядками, и игровая приставка, которую Инна подарила ему на день рождения – он обмолвился, что мечтал о такой, и она купила, не задумываясь. Семь с половиной тысяч рублей – не последние, но и не лишние.
Он занёс сумку, поставил приставку на тумбу рядом с телевизором и сказал: «Ну, вот я и дома».
Инна тогда улыбнулась. Дома. Хорошее слово.
Первые три месяца были нормальными. Не идеальными – идеальных не бывает, когда тебе за пятьдесят и ты привыкла жить одна, – но нормальными. Вадим готовил по выходным (правда, только яичницу и макароны по-флотски), иногда встречал её после смены, если ему было по пути. Устроился охранником в торговый центр «Радуга» – через Нелиного мужа, который знал начальника охраны.
Инна работала шесть дней в неделю. Смена начиналась в девять, заканчивалась в семь вечера, иногда позже – если приходили постоянные клиентки, которые записывались только к ней. За двенадцать лет она наработала базу: женщины приезжали к ней из соседних районов, звонили заранее, ждали своей очереди. Стригла, красила, делала укладки на свадьбы и юбилеи. Руки у неё были золотые – это говорили все, и это было правдой.
Вадим продержался охранником полтора месяца. Потом заявил, что «не его формат».
– Стоять восемь часов у входа и смотреть, как бабки с тележками шаркают – это не работа, – сказал он, раскинувшись на диване. На экране телевизора мелькала привычная игра на приставке. – Мне нужно что-то своё.
– И что это будет? – спросила Инна, разгружая пакеты с продуктами. Она только вернулась со смены, ноги гудели, а в холодильнике с утра оставались полпачки масла и три яйца.
– Думаю насчёт шиномонтажа. Серёга из Балашихи открыл – за полгода отбил вложения.
– А вложения откуда?
Вадим помолчал. Потом нажал на паузу.
– Ну, я думал, может, совместно… Ты же нормально зарабатываешь.
Инна поставила пакет на стол. Молоко, хлеб, куриные бёдра, лук, рис. Всё – на её деньги. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый.
– Вадим, я зарабатываю не много. Мне хватает на коммуналку, продукты и немного отложить. Шиномонтаж – это сколько?
– Ну, для начала тысяч триста…
– У меня нет трёхсот тысяч.
– Можно в кредит.
– Нет.
Он посмотрел на неё, потом снова нажал на кнопку. Игра продолжилась. Разговор закончился.
К концу первого года Инна стала замечать вещи, которые раньше казались мелочами. Мелочи – они ведь как мелкий дождь: от одной капли не промокнешь, а от тысячи – насквозь.
Вадим не покупал в дом ничего. Совсем ничего.
Накрылась лампочка в ванной – Инна купила и вкрутила сама. Закончилось средство для мытья посуды – она принесла после работы. Сломался смеситель на кухне – она вызвала сантехника и заплатила две тысячи. Вадим в это время лежал в комнате и «изучал рынок франшиз» – так он теперь называл своё лежание с телефоном.
Шиномонтаж не случился. Зато появились новые идеи: доставка еды на своей машине (машины не было), ремонт бытовой техники (руки росли не оттуда), «свой канал в интернете про рыбалку» (ни камеры, ни рыбалки). Каждая идея жила неделю-две, потом угасала, и Вадим возвращался к своей приставке.
Он знал, когда у Инны день зарплаты. Пятнадцатого и тридцатого – аванс и расчёт. В эти дни он оживлялся.
– Иннок, может, закажем суши? Давно не ели нормально.
Или:
– Слушай, мне тут ботинки нужны, зимние. Мои совсем развалились. Посмотри, сколько стоят, я тебе потом отдам.
«Потом» не наступало никогда.
Почему не сказала – она и сама потом не могла объяснить. Может, привыкла. Может, боялась остаться одна. А может, ей было стыдно признать – перед собой, не перед другими, – что она, взрослая самостоятельная женщина, кормит здорового мужика, который уже больше полугода не может заставить себя выйти из дома дальше ларька с шаурмой.
Мусор. Отдельная история.
Ведро стояло на кухне у двери. Когда оно наполнялось, Инна завязывала пакет, ставила у входной двери и говорила:
– Вадим, вынеси, пожалуйста.
– Угу, – отвечал он.
Пакет стоял час. Два. Три. Инна возвращалась из ванной, видела его, брала и выносила сама. На третьем этаже, в тапочках, с мокрыми после душа волосами.
Она попробовала не напоминать. Просто не говорить ничего – посмотреть, сколько пакет простоит. Простоял двое суток. Начал пахнуть. Вадим переступал через него, когда шёл на кухню за бутербродом.
На третий день она не выдержала.
– Ты серьёзно его не видишь?
– Что?
– Мусор. У двери. Третьи сутки.
– А, я думал, ты сама вынесешь. Ты же мимо ходишь.
Она замерла в коридоре и смотрела на него. Он стоял с тарелкой, на которой лежал бутерброд – хлеб, масло, колбаса. Всё – купленное ею.
– Вадим, ты живёшь в этой квартире. Ты ешь эту еду. Ты спишь на этих простынях. Ты пользуешься этим душем. Коммуналку плачу я, продукты покупаю я, готовлю я, убираю я. Единственное, о чём я тебя прошу, – вынеси мусор. Один пакет. До контейнера во дворе. Пятьдесят метров.
– Ладно-ладно, – он поднял руки. – Чего ты завелась? Вынесу. Доем и вынесу.
Он доел. Потом вернулся в комнату. Мусор вынесла она.
На работе Инна держалась. Там она была другая – собранная, точная, с лёгким юмором, который клиентки любили. Руки работали на автомате: расчёска, ножницы, фен, зеркало. «Повернитесь, посмотрите. Нравится? Вот тут подкоротим немного, чтоб форму держало».
Неля, конечно, знала. Она всегда всё замечала – они работали рядом, и Инна иногда проговаривалась.
– Он опять не заплатил за интернет?
– Нель, не начинай.
– Инн, я серьёзно. Он мужик или украшение для дивана?
– Он в сложном периоде.
– Сложный период – это когда тебя сократили и ты два месяца ищешь работу. А когда ты два года лежишь и ждёшь, пока тебе принесут бутерброд – это не период, это образ жизни.
Инна промолчала. Намотала на палец прядь волос клиентки, проверила длину. Ровно. Хорошо.
– Нель, ты же сама меня с ним познакомила.
– Я тебя познакомила с мужиком, который на шашлыки приехал и угли разжёг за десять минут. А не с тем, кто второй год сидит у тебя на шее и разжигает только приставку.
Инна усмехнулась. Неля умела формулировать.
К середине третьего года Вадим устроился подрабатывать – нерегулярно, по знакомству, на разгрузке фур у продовольственной базы. Два-три раза в месяц, по вызову. Получал наличными – полторы-две тысячи за смену. Деньги эти он тратил на себя: новые наушники, какую-то подписку на игровой сервис, однажды купил себе спортивные штаны.
В дом – ни рубля.
Инна как-то вечером, усталая после десятичасовой смены (была суббота, свадебный сезон, три укладки подряд), открыла холодильник. Пусто. То есть не совсем пусто – стояла банка горчицы, вчерашний кефир и кусок сыра, подсохший с краёв.
Из комнаты доносился привычный грохот приставки.
Она закрыла холодильник. Разулась. Ноги еле держали – десять часов на ногах, и ни минуты передышки.
– Вадим, ты ел сегодня?
– Да, заказал себе шаурму.
Себе.
– А мне?
Пауза. За стенкой что-то бахало в игре.
– Ты же не сказала, что хочешь.
Инна села на кухонный табурет. За окном темнело. Фонарь во дворе мигал – третью неделю, никто не чинил. На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую она купила в переходе год назад. Фиалка цвела, несмотря ни на что. Маленькая, фиолетовая, упрямая.
Мне пятьдесят три года, – подумала Инна. – Я четырнадцать лет стригу людей. Я сама купила квартиру. Я сама закрыла ипотеку. Я кормлю взрослого мужчину, который заказал себе шаурму и не подумал обо мне.
Она не плакала. Она давно не плакала – разучилась, наверное. Просто сидела и смотрела на фиалку.
В ноябре Инна заболела.
Началось как обычная простуда – горло, температура, ломота. Она два дня ходила на работу, потому что «нельзя подвести клиенток», и думала, что пройдёт. Не прошло. На третий день температура подскочила до тридцати девяти и пяти, кашель стал глубоким, тяжёлым, и Неля чуть ли не силой отправила её домой.
– Иди к врачу, не выдумывай!
Инна вызвала терапевта на дом. Пришла молодая женщина, послушала, нахмурилась, выписала направление на рентген. На следующий день врач сказала коротко: лёгкие воспалены, оба. Выписала кучу рецептов, велела лежать и никуда не выходить. Больничный – минимум на три недели.
Три недели без нормальной зарплаты – это значит больничный лист, и хоть стаж у неё большой, выплаты придут с задержкой, а на руки выйдет меньше привычных тридцати восьми. На двоих – впритык.
Первые дни Инна лежала и не могла встать. Температура держалась, кашель не отпускал, всё тело было как чужое. Она просила Вадима:
– Свари, пожалуйста, бульон. Куриный. Курица в морозилке. Просто положи в воду, посоли, пусть покипит час.
– Ладно, – говорил он.
Бульона не было. Через три часа она доковыляла до кухни – на плите пусто. Вадим сидел в комнате. Приставка работала.
– Ты не сварил?
– Я забыл. Сейчас сварю.
– Не надо. Я сама.
Она сварила бульон сама. С температурой тридцать восемь и два. Стоя у плиты и держась за край столешницы, потому что голова кружилась.
На четвёртый день Инна попросила его сходить в аптеку – купить лекарства по рецепту. Дала деньги, список, адрес аптеки – через две улицы. Вадим ушёл и вернулся через два часа. Без лекарств.
– Там очередь. Я завтра схожу.
Всё привезла Неля. После своей смены, через весь город, на метро с двумя пересадками. Привезла и лекарства, и литр апельсинового сока, и упаковку куриного филе с пачкой риса.
– Где этот твой? – спросила она шёпотом в коридоре.
– В комнате.
Неля заглянула. Вадим лежал на диване, на экране привычно грохотала игра. Она посмотрела, вернулась на кухню, разложила продукты.
– Инн, я тебе скажу одну вещь. Не обижайся.
– Говори.
– Кот был бы полезнее.
Через десять дней всё и произошло.
Инна лежала в спальне – маленькой комнате, которую она отгородила от большой шкафом-перегородкой ещё до появления Вадима. За стенкой он о чём-то тихо разговаривал по телефону. Она не прислушивалась – не было сил. Но отдельные слова долетали.
«…ну да, сложно тут… нет, не знаю, когда она встанет… слушай, давай в четверг, я приеду…»
Потом – тишина. Потом шаги.
Вадим вошёл в спальню. Остановился в дверях. У него было странное лицо – не виноватое, не злое, а какое-то… решённое. Лицо человека, который уже всё для себя закрыл.
– Иннок, мне надо тебе кое-что сказать.
Она приподнялась на подушках. Голова плыла.
– Я ухожу.
Тишина. Где-то за окном проехала машина.
– Куда? – спросила Инна. Голос был хриплый, севший от кашля.
– К знакомой. Помнишь, Света, маникюрша? Ну, которая к Неле на день рождения приходила в прошлом году.
Инна помнила. Светлана – лет тридцати пяти, яркая, с длинными ногтями, которые она демонстрировала как витрину. Работала на дому, принимала клиенток в своей двухкомнатной квартире в Люберцах.
– Ты уходишь к Свете.
– Да.
– Сейчас.
– Да.
Инна смотрела на него. На его здоровое, сытое лицо. На руки, которые за три года не прикрутили ни одной полки, не вкрутили ни одной лампочки, не вынесли ни одного мусорного пакета без десятиминутного уговора. На его футболку – ту самую, которую она купила ему в прошлом году, потому что «старая совсем протёрлась».
– Почему?
Он переступил с ноги на ногу.
– Ты пойми правильно. Мне нужна здоровая женщина рядом. А тут… ну… ты лежишь вторую неделю, непонятно, когда выйдешь на работу, денег нет, я не могу так.
Он сказал «денег нет».
У неё – воспалённые лёгкие, температура, вторая неделя без нормальной еды. А он сказал «денег нет».
– Вадим, это мои деньги. И моя квартира. Ты за три года не купил сюда ни одной лампочки.
– Ну, начинается… – он поморщился. – Я не за этим пришёл, Инн. Я пришёл нормально сказать, по-человечески.
По-человечески.
Инна откинулась на подушки. Потолок над ней был белый, ровный – она сама перекрашивала его прошлым летом, на стремянке, пока Вадим «смотрел обучающие видео по бизнесу».
– Ладно, – сказала она. – Иди.
Он кивнул. Вышел. Она слышала, как он ходил по квартире, собирая вещи. Шуршание пакетов, стук ящиков. Потом – характерный звук: щелчок выключаемой приставки, шорох выдёргиваемых из розетки проводов.
Он забрал приставку.
Ту самую. Которую она подарила.
Хлопнула входная дверь. И стало тихо. По-настоящему тихо – впервые за три года в квартире не было грохота приставки, этого вечного бу-бух-бу-бух, от которого вибрировала стена между комнатами.
Инна лежала и слушала тишину.
Потом встала. Дошла до кухни, держась за стены. Вскипятила чайник. Заварила чай с лимоном – последний лимон, который принесла Неля. Сделала глоток. Обожгла язык.
И тут накрыло – но не тем, чего она ждала. Не горем. Не обидой. Не той тупой болью, к которой готовилась.
Она почувствовала облегчение.
Как будто всё это время она несла на спине невидимый рюкзак с камнями – каждый день по камешку, маленькому, незаметному, – а сейчас кто-то взял и расстегнул лямки. И рюкзак упал.
Болела Инна ещё две недели. Неля приезжала через день – привозила еду, лекарства, новости из «Локона». Клиентки звонили, спрашивали, когда вернётся.
– Грицко Зинаида Фёдоровна сказала, что будет ждать только тебя. Хоть до весны. «Никому голову не дам, только Инночке», – передала Неля, передразнивая старушечий голос.
Инна улыбнулась. Впервые за несколько дней.
Когда встала на ноги и вышла из дома – был конец ноября. Холодный, серый, с ранними сумерками. Она дошла до ближайшего магазина, купила продукты – только на себя, на одну тарелку, на одну чашку, на одного человека. Это было непривычно. И – хорошо.
По дороге домой она остановилась у подъезда. Дворовая кошка, серая, полосатая, сидела на лавочке и щурилась на последнее ноябрьское солнце. Инна присела рядом, поставила пакет на колени. Кошка не убежала – наоборот, подвинулась ближе, ткнулась лбом в рукав куртки. Инна погладила её. Мех был жёсткий, холодный, но кошка замурчала так, будто ей дали целую рыбу.
Странная мысль пришла: за три года совместной жизни с Вадимом она ни разу не чувствовала, что кто-то рад её присутствию просто так. Не потому что она принесла еду, не потому что заплатила за интернет, не потому что у неё день зарплаты. А просто – потому что она рядом.
В декабре Инна вернулась на работу. Коллеги обняли, клиентки заохали: «Инночка, как мы без вас! Никто так не стрижёт!». Руки тряслись первые пару дней – слабость ещё давала о себе знать, – но потом вернулась точность, и всё пошло как раньше. Нет, не как раньше. Лучше.
Первую зарплату после выздоровления она получила двадцатого декабря. Только теперь не нужно было тратить на Вадимовы ботинки, подписки и шаурму. Инна перевела пять тысяч на накопительный счёт – впервые за два года удалось отложить.
Инна посчитала: за три года она потратила на Вадима примерно четыреста тысяч рублей. Это если минимально – только еда, бытовые мелочи, вещи, которые он «потом отдаст». Получалось больше, чем он просил на свой шиномонтаж.
Она профинансировала весь его шиномонтаж. Только без шиномонтажа.
В январе она завела кота. Рыжего, с белой грудкой и наглой мордой – взяла из приюта, выбрала самого спокойного. Назвала Кузей. Кузя оказался идеальным соседом: ел из своей миски, ходил в свой лоток, мурчал по вечерам и – что важно – не просил денег, не лежал на диване с приставкой и не забывал выполнить единственную свою обязанность: быть рядом.
Неля увидела кота по видеосвязи и сказала:
– Вот. Это я и имела в виду.
Кузя устроился на Иннином кресле, свернулся калачом и заснул. В квартире стало уютно по-другому: мурчание, шорох лап по ламинату, негромкое бормотание радио на кухне.
Инна перекрасила стены в коридоре – из унылого бежевого в тёплый терракотовый. Купила новые шторы. Починила наконец-то кран в ванной, который подтекал полгода (Вадим обещал посмотреть – так и не посмотрел). Повесила в прихожей крючки для ключей – Вадим вечно бросал свои на тумбочку, и они падали за неё, и она их доставала, на четвереньках, шаря рукой в пыли.
Крючки. Мелочь. Но после каждой такой мелочи квартира становилась всё больше её. Воздух другой. Можно прийти вечером, закрыть дверь – и не тащить на себе чужого человека, который ничего не даёт, а только берёт.
Про Вадима и его маникюршу Инна узнавала обрывками – через общих знакомых, через Нелиного мужа, через ту неизбежную сеть, которая существует в любом районе, где все друг друга знают.
Первый месяц у них всё было «прекрасно». Светлана выкладывала в соц.сети фотографии: ресторан, цветы, подписи «Мой мужчина». Вадим на фото выглядел довольным – расправленные плечи, улыбка. На одном снимке Инна заметила на нём новую куртку. Видимо, Светлана купила. Или он купил на Светланины деньги. Какая, впрочем, разница.
К третьему месяцу фотографии с Вадимом пропали. Вместо них появились загадочные цитаты: «Сильная женщина – это та, которая умеет уйти вовремя» и «Не позволяй никому садиться тебе на шею».
К четвёртому месяцу – Инна узнала через Нелю – начались скандалы. Светлана быстро обнаружила то, на что Инне потребовалось три года: Вадим не работает. Не планирует работать. Ест, пьёт, спит, играет в приставку, и единственное, что он умеет – обещать, что вот-вот начнётся его время.
– Света ему сказала: или ищи работу за неделю, или выметайся, – сообщила Неля, меняя полотенца в зале. – Он неделю «искал». Потом она его выставила.
– Прям выставила?
– Собрала его сумку и поставила у двери. Сказала: забирай приставку и до свидания.
Инна промолчала. Что-то шевельнулось – нет, не жалость. Скорее, узнавание. Как когда читаешь книгу и понимаешь, что уже знаешь, чем всё закончится, потому что сама прожила этот сюжет.
Вадим объявился в мае.
Пять месяцев и двадцать дней с того дня, когда он выдернул приставку из розетки и ушёл от больной женщины к здоровой.
Инна была дома – воскресенье, выходной. Она сидела на кухне, пила кофе, листала ленту новостей на телефоне. Кузя лежал у неё на коленях и мурчал. За окном было солнечно, майское, зелёное. Фиалка на подоконнике выпустила четыре новых бутона.
Раздался звонок в дверь.
Инна не ждала никого. Неля предупреждала заранее, соседка Люба – тоже. Курьер? Она ничего не заказывала.
Посмотрела в глазок.
Вадим.
Он стоял на площадке в той самой куртке, которую она видела на фотографии из соц.сетей – только теперь куртка была мятая и грязная на локтях. В руках – букет хризантем. Жёлтые, мелкие, замотанные в целлофан. Из тех, что продают у метро по сто пятьдесят рублей.
Инна отошла от двери. Глянула на Кузю. Кузя поднял голову, зевнул.
Она вернулась к двери и открыла.
– Иннок, – сказал Вадим. – Я…
Он замялся. Протянул хризантемы.
– Иннок, я всё понял. Я виноват. Ты – мой единственный человек. Я всё осознал, правда. Там, у Светки – это всё было не то. Она… ну… Ненастоящая она. А ты – ты всегда меня понимала. Прости, а? Я исправлюсь. Вот прям сейчас начну. Работу найду, буду помогать, буду как нормальный мужик, честно.
Он говорил быстро, глотая окончания, как человек, который репетировал речь, но всё равно сбился. Глаза бегали – от Инны к двери, от двери к хризантемам, от хризантем обратно к Инне.
Инна стояла в дверях. Она смотрела на него – на его лицо, на мятую куртку, на дешёвые хризантемы с подмятыми лепестками, – и вспоминала.
Вспоминала пустой холодильник. Бульон, который он не сварил. Мусорный пакет у двери двое суток. Шаурму «себе». Лампочки, которые она вкручивала сама. Четыреста тысяч рублей, ушедших на его штаны, ботинки, подписки и бутерброды. Рецепт, за которым он не сходил в аптеку, потому что «очередь». Его фразу – эту чудовищную, спокойную фразу – «Мне нужна здоровая женщина рядом».
Она вспоминала, как лежала с температурой и сама варила себе еду, потому что он забыл. Как Неля ехала через весь город с пакетом лекарств. Как хлопнула дверь и стало тихо. Как она пила чай с лимоном и чувствовала, что рюкзак с камнями упал.
И она засмеялась.
Не горько, не зло, не истерично. Она засмеялась по-настоящему. Искренне, от живота, так, как не смеялась уже давно – может, год, может, два. Смех шёл откуда-то изнутри, из самого нутра, где она три года прятала от себя правду – и вот правда выскочила сама, без спроса, и оказалась смешной.
Вадим стоял и не понимал.
– Иннок… ты чего?
Она посмотрела на него сквозь слёзы смеха. На его растерянное лицо. На хризантемы за сто пятьдесят рублей.
– Вадим, – сказала она, отсмеявшись. – Ты за три года не купил в этот дом ни одной лампочки. Ни ОДНОЙ. Ты не вынес мусор ни разу без напоминания. Ты не принёс мне стакан воды, когда я лежала и не могла встать. Ты ушёл к другой женщине, потому что я заболела. И ты забрал приставку, которую я тебе подарила. А теперь ты стоишь тут с хризантемами за сто пятьдесят рублей и говоришь, что всё осознал.
Она покачала головой.
– Знаешь, что ты осознал? Ты осознал, что Света тебя выгнала. И тебе негде жить. И не на что жить. И ты пришёл не ко мне – ты пришёл к моей квартире, к моему холодильнику и к моему дивану.
Вадим замер. Хризантемы подрагивали в его руке.
– Иннок, ну ты неправа…
– Я впервые за три года абсолютно права.
И она закрыла дверь. Спокойно, без хлопка. Повернула замок. Второй. Накинула цепочку.
Постояла секунду в коридоре. Потом пошла на кухню.
Кузя сидел на своём месте – на стуле, который раньше был «Вадимовым». Рыжий, тёплый, с белой грудкой. Смотрел на Инну зелёными глазами.
– Ну что, Кузь, – сказала она. – Будем ужинать?
Кузя мяукнул. Одобрительно.
Инна открыла холодильник. Полный. Курица, овощи, сметана, зелень, яйца, её любимый сыр – тот самый, который она раньше не покупала, потому что дорогой, а надо же двоих кормить.
Из коридора не доносилось ни звука. Вадим, видимо, ушёл. Или стоял. Ей было всё равно.
Она достала продукты, поставила сковородку на плиту. За окном вечернее солнце лежало на крышах, длинное и рыжее – под цвет Кузи. Фиалка на подоконнике цвела четырьмя бутонами, маленькая и упрямая, как сама Инна.
Тихо. Тепло. Правильно.
Она включила радио – негромко, фоном. Какая-то мелодия, спокойная, без слов.
И стала готовить ужин. На одну тарелку.
Кузя, наевшись, запрыгнул на кресло и свернулся калачиком. Мурчал так, что было слышно даже на кухне. Инна улыбнулась, вытирая руки полотенцем.
Впервые за долгое время ей не хотелось ничего менять. Вообще ничего – ни шторы, ни работу, ни саму себя. Всё и так было как надо.
Как думаете, Вадим после этого нашёл себе третью – или до сих пор ищет, кто его накормит?
