NEWS 2SWEET

Роман и Ольга долгое время ютились в съемной квартире с маленьким сыном, прежде чем они смогли купить собственное жилье. Именно в этот период они узнали, что Ольга беременна и вскоре у них родится дочь.

Кроме Романа у его родителей была еще дочь Ангелина, младше него на пять лет. Она была любимицей, поэтому выросла эгоисткой, считая, что все ей что-то должны. Даже Роман, будучи в браке, продолжал поддерживать ее финансово. Со стороны это выглядело, будто Ангелина брала деньги взаймы, но деньги никогда не возвращала.

Когда Ольга решила высказать свое мнение по этому поводу, свекровь заткнула ее:
 

— Ты не знаешь наших порядков, милочка. В нашей семье главное — взаимовыручка.

«Интересные порядки. Помощь только в одни ворота», — подумала Ольга, но Татьяне Михайловне ничего не ответила.

Когда родился их первый с Романом сын, свекровь не источала особого восторга. Вместе со свекром Иваном Николаевичем принесли всего три, повидавшие жизнь, розочки и очень скромный комплект одежды для малыша. Больше никакой финансовой помощи с их стороны Ольга не видела, а, если просила помочь с ребенком, чтобы отлучиться на пару часов, то у Татьяны Михайловны постоянно что-то случалось.

За пять лет брака Ольга осознала систему ценностей в их семье и не пыталась вмешиваться со своими правилами. В конце концов, зачем? Они с Романом жили отдельно, и свекровь почти не вмешивалась в их жизнь до одного инцидента.

Ангелине срочно нужно было выйти замуж. Она выбрала себе в женихи на самого подходящего кандидата. Ольга, лишь единожды взглянув на Дмитрия, сразу всё поняла. Ангелина фактически уговорила своего избранника на свадьбу, сам же он был довольно незрелым и не собирался связывать себя узами браками ближайшие пятьдесят лет. Однако больше всего Ольгу поразило поведение её свекрови, которая однажды позвонила сыну и спешно произнесла:

 

— У нас радость — Ангелина выходит замуж. Свадьба нужна, чтобы все родственники обзавидовались и не стыдно было людям в глаза смотреть. Я знаю, что у тебя есть деньги, а нам не хватает триста тысяч. Так что ждем от тебя вложений.

— Да у нас есть деньги, но я планировал поменять машину. Скоро родится второй ребенок и нам нужно что-то более вместительное. Отдавать свои накопления за свадьбу сестры я не планировал, — в недоумении ответил Роман.

— Ты забыл, что у нас так не принято. Надо делиться! Машину купишь потом, а свадьба у сестры один раз в жизни. Отдавай свои сбережения, — настойчиво продолжила Татьяна Михайловна

— К чему такая спешка? Пусть поднакопят, да празднуют, как пожелают. Да и свадьбу можно поскромнее сделать, если так не терпится, — резюмировал Рома, чем еще сильнее разозлил мать.

— Я тебя услышала, — ответила ему мать и бросила трубку.

 

Когда Роман поделился этим с женой, она ничуть не удивилась поведению свекрови. Несколько лет назад, когда они праздновали свою свадьбу, все организовывали и оплачивали сами. В то время Ангелина как раз поступала в институт, поэтому все деньги свекров уходили на нее. Готовиться к поступлению девушка не планировала, поэтому пришлось выложить кругленькую сумму за ее поступление. Ведь дочка то любимая, без образования никак.

Это Роман сейчас заочно получает высшее образование, а тогда десять лет назад его отправили учиться в техникум. Близко к дому и бесплатно — единственные критерии, которых придерживались его родители. Ольга уже давно поняла, что Роман, помогая своим родителям и сестре, пытался заслужить их любовь и одобрение, совершая поступки, на которые не каждый бы решился. Видимо, он устал крутиться на две семьи, поэтому в этот раз отказал матери.

Свадьба и правда была грандиозная: Ангелина выглядела, словно принцесса, а вот жених мерк на ее фоне. Родственники жениха выглядели очень скромно, а вот свекры уж вырядились, так вырядились, чтобы продемонстрировать всем свое благосостояние. Складывалось такое ощущение, что это не праздник, а представление в театре. Татьяна Михайловна широко улыбалась и делала вид дружелюбной особы, хотя в повседневной жизни ее губы сжаты, а глаза прищурены.

Ольга, находясь в положении, и без того плохо переносила запахи, но показной лучезарный вид свекрови был для нее хуже аромата жареной рыбы. Как потом оказалось, Татьяна Михайловна не смогла отказаться от своей идеи и взяла кредит на свадьбу дочери. С ее слабым здоровьем она взяла полмиллиона в долг, не желая размениваться на мелочи.

 

Татьяна Михайловна надеялась, что Ангелина вернет ей деньги из подаренных, но дочь заявила, что теперь у нее своя семья и средства им пригодятся. Таким образом, родители Романа остались с приличным долгом. Татьяна Михайловна начала периодически звонить и жаловаться на здоровье сыну. Роман, как заботливый сын, ездил к ней, покупал продукты и лекарства, конечно, из своего кармана.

Но, когда это начало происходить систематично, Ольга заподозрила неладное и решила обсудить это с мужем:

— Ром, я понимаю, что тебе жаль мать, но не кажется ли тебе, что она манипулирует тобой?

— Я и сам думал об этом. Но Ангелина совсем не помогает им, а у них кредит висит. Нужно платить, едят не понятно что. Я хочу помочь, поэтому закрываю глаза на эту ложь, — со вздохом ответил муж.

— Ладно, раз ты считаешь это правильным. Но давай делать это не так часто. У нас совсем скоро родится дочка, нужно подготовить комнату, купить все необходимые принадлежности.

Роман и его жена пришли к соглашению. Однако, Татьяна Михайловна не остановилась на достигнутом, считая, что сын у нее — настоящий олух, решила действовать решительно. В один из дней, когда Роман снова привез ей пакеты с продуктами, она заявила:

— Сынок, ты же понимаешь, что мы не потянем выплатить кредит. Помоги, осталось всего четыреста тысяч.

 

— Мам, ты смеешься? Куда деваются все деньги? Я привожу вам месячные запасы еды, неужели не платите платежи? Можно было уже закрыть половину.

— Ты понимаешь, Ангелина сказала, что им нужна машина, поэтому попросила денег.

— Ты серьезно? — с изумлением спросил Роман. — Не могу поверить. Получается, что на средства моей семьи вы содержите Ангелину? Тебе бывает хоть иногда стыдно за свои поступки?

— Вот дорастешь до моего возраста, тогда и поговорим. А сейчас не учи мать. Нашелся тоже мне. Я вообще не хотела, чтобы ты родился. Лучше бы у меня была одна дочь. Если хочешь, чтобы я продолжала нормально к тебе относиться, давай деньги, — резко ответила Татьяна Михайловна.

Роман смотрел на нее и не понимал, точно ли она его родная мать. Еще пару минут постояв в коридоре, он так и не разувшись, развернулся и ушел. Мать не видела ничего необычного в ее словах. Поругавшись на сына после его ухода, что не донес продукты на кухню, Татьяна Михайловна продолжила свой день как обычно.

Как и предполагал Роман, ровно через две недели его мать снова позвонила:

— Сынок, ну что когда привезешь продукты. Я отправила тебе список в сообщении.

 

— Я больше не привезу тебе ни продуктов, ни лекарств, ни денег, — безразлично ответил он.

— В смысле не привезешь? Я тебя не поняла. Ты должен мне, ведь я тебя родила. Всю жизнь ты будешь делать то, что я скажу.

— Этого больше не будет. У меня есть своя семья, и они тоже хотят есть и жить комфортно. И они куда благодарнее тебя. Так что разговор закрыт. Если еще раз позвонишь по поводу денег, то я заблокирую твой номер.

Оля слышала разговор мужа и замечала его подавленное настроение в последние дни. Она хотела спросить, но не решилась вмешиваться, ждала, когда муж сам захочет поделиться. Но, услышав разговор, все поняла и не стала задавать лишних вопросов. Татьяна Михайловна не послушала сына и на следующий день снова позвонила, но как только она заикнулась о деньгах, он тут же сбросил звонок и заблокировал ее номер.

Через несколько дней звонила Ангелина, обвиняла брата во всех грехах.

 

— Теперь твоя очередь помогать матери. Хватит тянуть со всех деньги. Научись отвечать за свои поступки, любимая дочка, — с сарказмом сказал он и бросил трубку.

После этого родственники больше не беспокоили Романа. Ему было больно осознавать, что родители и сестра интересовались только его деньгами. Но после рождения дочери жизнь стала настолько насыщенной, что у Романа не оставалось времени думать об этом. К удивлению Романа, когда он перестал финансово помогать родственникам, его сбережения начали расти быстрее. Он даже не представлял, сколько денег уходило впустую.

Через пять лет они продали квартиру и переехали в загородный дом. Когда Татьяна Михайловна узнала об этом, она была вне себя от злости. Женщина пыталась связаться с сыном и даже приезжала, но все тщетно. Роман сделал вид, что не знает эту женщину и не пустил ее в дом.

Кристина познакомилась с Игорем, когда училась на последнем курсе университета. После нескольких неудачных отношений, девушка не ожидала многого от этой встречи, у нее не было цели – заводить новые отношения.

Игорь показал себя, как серьезный молодой человек, который ищет спутницу жизни. Для их возраста это было очень необычно. В итоге, через полгода отношений молодой человек предложил Кристине пожениться. Игорь понимал, что такую девушку надо забирать, иначе заберет кто-нибудь другой.

Игорь около двух лет жил отдельно в однокомнатной квартире, которую ему подарили родители на двадцатилетие. Кристина была рада тому, что на начальном этапе отношений не нужно искать жилье. А вот мать Игоря, Татьяна Петровна была не в восторге от новой родственницы.

 

Дело вовсе не в Кристине, а именно в свекрови. У Татьяны Петровны было два сына, которых она не хотела ни с кем делить. Один раз она уже развела старшего сына Александра с женой. Женщина постоянно твердила, что жена живет с ним из-за денег. Но, о каких деньгах идет речь? Заработная плата менеджера — не доход миллионера, да и сама девушка в то время неплохо зарабатывала. По итогу, они все больше скандалили и развелись.

При первой встрече Татьяна Петровна весьма радушно встретила Кристину. Девушка была удивлена, ожидая, что будущая свекровь будет устраивать какие-нибудь проверки. Но все обошлось и ужин прошел спокойно. Самое интересное началось, когда Игорь сообщил о скорой свадьбе.

– Я и так и думала. Залетела? – недовольно спросила сына Татьяна Петровна.

– Нет. Просто мне нравится эта девушка и я хочу, чтобы она стала моей женой, – спокойно ответил Игорь.

– Это ты молодец, конечно. Может, надо было сначала спросить родителей, есть ли у нас деньги на твою свадьбу? – еще более сердито упрекнула мать.

 

– Не надо денег. У меня есть свои накопления.

Татьяна Петровна лишь недовольно хмыкнула, выражая таким образом свой протест.

– Отец! – она окликнула мужа. – Ты это слышал? Игорь жениться собрался! – Татьяна Петровна решила воспользоваться поддержкой мужа.

– Ну и пусть жениться. Уже пора, – Владимир Сергеевич одобрительно кивнул сыну.

– Вы два дурака что ли? – крикнула в сердцах Татьяна Петровна. – Эта Кристина обдерет вас, как липок!

– Мам, все будет хорошо, – Игорь несмело приобнял мать за плечо. – Кристина — не такая девушка.

Прошло время, молодые люди сыграли свадьбу и Кристина переехала к мужу. Было нелегко привыкнуть к новому району и самостоятельной жизни без родителей. Она старалась изучать новые рецепты, чтобы баловать мужа, убиралась, подготавливала вещи: в общем была образцовой хозяйкой.

Игорь никак не мог нарадоваться. А через три месяца Татьяна Петровна заявила, что хочет перевезти свою старшую сестру Екатерину Петровну из родной деревни в город. Там они продали ее дом и теперь купили квартиру в одном подъезде с Игорем и Кристиной.

 

– Сынок, нужна будет твоя помощь. Продукты иногда покупать, да и так просто наведываться, чтобы тете Кате не было скучно.

– Ну хорошо. Я постараюсь, по мере возможности. Сейчас много работы, иногда задерживаюсь, – объяснил Игорь.

– Ну раз у тебя не получается, попроси Кристину, – с ноткой язвительности ответила Татьяна Петровна.

– Да как-то неудобно. Она тетю Катю в глаза то не видела ни разу, – Игорь замялся.

– А в нашей квартире ей жить удобно? – резко высказалась мать. – Так что пусть делает, что ей велено.

– Ну зачем ты так? – недовольно высказался Игорь.

Так они жили полгода. Екатерина Петровна оказалась очень приятной женщиной: благодарила за помощь, приглашала на чай и постоянно ругала молодых людей, что не живут своей жизнью, а возятся со старухой.

– Не надо так говорить, – чуть с обидой произнесла Кристина. – Вам, должно быть одиноко все время сидеть дома одной.

– Иногда я выхожу гулять во дворе. Погода сейчас стоит просто замечательная! А ты знала, что мое любое время года — осень? – быстро сменила тему Екатерина Петровна.

 

– Нет, — улыбнулась девушка. – Не знала. Ладно, я пойду домой. Вы, если что, обязательно звоните.

– Хорошо, деточка. Я тебе, знаешь, что хочу сказать. Хоть Татьяна мне и родная сестра, ты все же будь осторожнее с ней. Она, как в город переехала, совсем другой стала, на деньгах помешалась. И про других людей того же мнения. Ведь, она давно знала, что я болею, а помощь предложила только, когда вы с Игорем поженились.

Кристина внимательно слушала женщину, но не придала ее словам особого значения, пока не произошла одна ситуация. Вечером в квартиру к молодым людям ворвалась Татьяна Петровна и начала яростно кричать.

– Почему вы не навещали Екатерину? Сидите тут, чай пьете!

– Я только вчера заходила, принесла продуктов и лекарства… – недоуменно ответила Кристина и посмотрела на мужа.

– А что случилось, мам? – спросил Игорь.

– Сегодня поднялось давление. Она позвонила, а мне из-за этого пришлось отменить запись на стрижку! Вы тут для чего? Чтобы следить за ней. Нечего меня рвать по всяким пустякам, – свекровь продолжала возмущаться.

 

– Я вчера сказала тете Кате, чтобы она сразу звонила, если что-то произойдет, – ответила Кристина.

– Какая она тебе тетя Катя? Ты совсем обнаглела? Где уважение? – Татьяну Петровну было не унять. – Значит так! – она обратилась к сыну. – Твоя жена будет ухаживать за моей больной сестрой: каждый день она будет носить свежую еду, продукты и лекарства, а также отзваниваться мне.

Кристина ошеломленно округлила глаза. Еще никогда раньше она не слышала от Татьяны Петровны такого тона в свой адрес.

– Она и так делает все возможное. Кристина работает, и это не всегда будет удобно, – Игорь заступился за жену.

– Игорь, не надо, – Кристина аккуратно взяла руку мужу, когда увидела, как его глаза наливаются кровью.

Кристине было не в тягость заходить к Екатерине Петровне. Впрочем, она и раньше несколько раз в неделю наведывалась к ней после работы. Ежедневные звонки матери Игорь взял на себя.

Под предлогом уточнить о здоровье сестры, Татьяна Петровна разговаривала с сыном минимум по часу. В то время как они могли провести вечер вместе с Кристиной.

 

Было даже так, что однажды молодые люди договорились посмотреть фильм перед сном, и тут позвонила Татьяна Петровна. Игорь ушел на кухню поговорить, а когда вернулся — застал Кристину, спящей в обнимку с пультом.

– Мам, я считаю, что тетя Катя нормально себя чувствует. И в конце концов, она не ребенок. Она также может тебе позвонить и рассказать о своем самочувствии, если ты так переживаешь. Хотя, я не припомню, чтобы за последние пять лет ты так сильно заботилась о ней, – сказал Игорь, не в силах больше терпеть болтовню матери.

– Ты на что-то намекаешь? – дерзко ответила Татьяна Петровна.

– Нет, я говорю прямо. Хватит нас ссорить. Кристина и так наизнанку выворачивается, лишь бы тебе угодить.

– Ничего с ней не случится! А, раз не нравится, то пусть катится! Ее никто не держит, – спокойно ответила мать.

– Это отличная идея. Мы завтра об этом поговорим. Спокойной ночи, – не дождавшись ответа, Игорь положил трубку.

Огорченный разговором с матерью, Игорь не стал будить супругу, а лишь прикрыл ее теплым пледом. А сам вернулся на кухню, налил себе чаю и крепко задумался. Утром Кристина проснулась бодрее обычного и почувствовала приятные ароматы, доносящиеся с кухни.

 

– Доброе утро, – произнесла она, увидев Игоря, который суетился около стола.

– Доброе. Садись, будем завтракать, – супруг улыбнулся и поцеловал Кристину.

– Нам надо кое-что обсудить, – он отхлебнул кофе из чашки. – Моя мать хочет, чтобы ты уволилась в работы и стала сиделкой для тети Кати.

Кристина поперхнулась кофе, который только что отпила.

– Что я должна сделать?! – воскликнула она.

– Понимаю… Если ты не послушаешься, она выгонит тебя из этой квартиры, – продолжил Игорь. – Поэтому… я вчера посидел немного ночью в интернете и подыскал несколько вариантов съемных квартир. Конечно, у нас выбор не очень большой: либо хороший район, либо хорошая квартира.

Кристина не дала договорить мужу и сильно его обняла.

– Я тебя люблю! – прошептала она ему на ухо.

– Я тебя тоже, – Игорь улыбнулся в ответ. – Я же не договорил, что нашел один классный вариант. Двухкомнатная квартира, в хорошем районе, не очень далеко от работы. Там есть все, что нужно: и мебель, и техника, даже посуда.

– Звучит замечательно, – улыбнулась Кристина. – Когда поедем смотреть?

– Завтра после работы, – ответил Игорь.

 

На следующий день они поехали смотреть квартиру. Она понравилась им с первого взгляда: светлая, уютная, с большими окнами. Кристина сразу представила, как они будут жить здесь, как будут завтракать на кухне, ужинать в гостиной, а по выходным гулять в ближайшем парке.

– Мы берем эту квартиру, – решительно сказал Игорь.

Через неделю, когда Татьяна Петровна узнала об этом только по факту, она была в ярости.

– Я выпишу тебя из наследства! – возмущалась она.

– Пожалуйста, – ответил ей Игорь.

– Да ты в своем уме? Ради какой-то девицы плевать на мнение родной матери.

– Не какой-то, а моей жены. Тем более она носит под сердцем моего сына и я не позволю тебе общаться с ней в подобном тоне.

– Что? – Татьяна Петровна закипела от ярости. – Когда вы успели? Да кто разрешил?

– Нам не нужно твое разрешение. А отцу я давно все рассказал, он только поддержал меня и мое решение. Все, мне больше некогда разговаривать.

 

Игорь положил трубку, а Татьяна Петровна еще долго приходила в себя. Она металась по квартире из угла в угол, раз за разом набирая номер супруга, но тот был недоступен.

– Да где же ты! – бубнила она себе под нос.

Когда вечером Владимир Сергеевич вернулся домой, на него обрушился шквал ругательств и оскорблений.

– Ты с ним за одно?

– Иногда у меня возникает ощущение, что ты враг своим сыновьям, а не родная мать, – ответил он так спокойно, что Татьяне Петровне хотелось наброситься на мужа с кулаками.

– Ты не видишь, что происходит прямо у тебя под носом. Эта девка уже беременная! Сейчас родит ребенка и все — плакали наши денежки.

 

– Они съехали. Ты разве не поняла? Ей ничего не надо, кроме того, чтобы ты оставила их в покое и не трепела нервы по пустякам. Еще и Катю в это втянула. Как тебе не стыдно? Может на работу пойдешь и сразу перестанешь ерундой страдать? – с явным пренебрежением ответил Владимир Сергеевич. – Ты по себе всех женщин судишь? Сидишь на моей шее уже десять лет. А если со мной что-то случится, ты пойдешь милостыню просить?

Татьяна Петровна очень злилась, но молчала. Она прекрасно знала, раз муж начал говорить, то его лучше больше не злить, а то и правда на работу выгонит.

С Кристиной свекровь отношения так и не наладила, но больше в их жизнь не лезла. Несколько раз отец предлагал Игорю вернуться в квартиру, но тот был непреклонен. Когда родился Савелий молодые люди оформили ипотеку в новостройке. Игорь нашел себе подработки из дома, а Кристина старалась освободить мужа от бытовых обязанностей.

Татьяна Петровна очень холодно относилась к внуку и не стремилась проводить с ним время. Кристине не очень то и хотелось, чтобы свекровь оставалась наедине с Савелием, потому что понимала, что эту женщину не изменить — кто знает, что у нее в голове.

Вечернее пламя в печи уже угасало, оставляя после себя лишь багровые угли, дарящие тепло маленькой, но уютной деревенской избе. Воздух был густым и наваристым, пахнущим дымом и щами, что уже несколько часов томились в чугунке. Хозяйка, женщина с усталыми, но добрыми глазами, по имени Маргарита, накинула на руку старую, протертую до дыр тряпицу и, приоткрыв заслонку, потянулась за тяжелой посудиной. Чугунок обжег пальцы, словно желая напомнить о себе, и она, вздрогнув, отдернула руку, тихо выругавшись под нос от внезапной боли.

— Что случилось, обожглась? — Подскочила к ней младшая сестра, светлоокая девушка по имени Лидия. — Дай я подую, боль сразу утихнет!
— Не стоит, ничего страшного, само пройдет. Лидочка, будь добра, разломи-ка хлеб, пока я щи разливаю, — ответила Маргарита, уже снова хватая чугунок и ставя его на деревянный стол, от которого тут же пополз тонкий парок.

Она принялась разливать по глиняным мискам густой, душистый бульон, в котором плавали куски картофеля, морковки и щавеля. Аромат разносился по всей избе, создавая иллюзию сытого благополучия.

 

— У нас сегодня прямо-таки пир горой! — Лидия потирала руки от предвкушения. — В щах всего вдоволь, даже картошка не мерзлая, а самая что ни на есть хорошая, рассыпчатая.
— Не спеши радоваться, — вздохнула старшая сестра. — Осень на излете, скоро зима вступит в свои права, и мы снова вернемся к постной похлебке да драникам из подмороженной картошки.

— А зачем ты столько наварила? Неужели мы вдвоем все это одолеем? Простоит день-другой, да и скиснет ведь…
— А вдруг? Вдруг Владимир вернется? Ну а вдруг? — голос Маргариты дрогнул, а в глазах вспыхнул знакомый Лидии огонек надежды. — Чего ты так смотришь, голова качаешь? — рассердилась она. — Вот представь: входит он сюда, усталый, изможденный, продрогший до самых костей, а на столе его ждет горячая, настоящая домашняя еда. Сколько же он, должно быть, мечтал о таком за все эти долгие месяцы!

— Риточка, ну зачем ты снова себя мучаешь? Каждый раз, когда на столе появляется что-то вкусное, ты ждешь чуда. Оглянись вокруг, что ты видишь? Я вижу нашу деревню, из которой всего полгода назад выгнали захватчиков. Разве ты забыла, как мы сами прятались в лесных землянках, боясь каждого шороха? Победу еще не объявили, никто не знает, когда закончится это страшное время.

— А я верю, что он скоро вернется. Жду его каждый день. Писем от него уже три месяца нет, наверное, хочет сделать сюрприз, появиться нежданно-негаданно.

 

Лидия молча принялась за еду, не в силах огорчить сестру горькой правдой, что вертелась у нее на языке. Не пишет он потому, что его, скорее всего, уже нет в живых. Раньше весточки приходили регулярно, даже в самые тяжелые дни. А сестра с каждым днем все крепче верит в его возвращение, всегда оставляет для него порцию, готовит про запас и так горюет, когда на столе нет ничего, кроме пустой похлебки. Но, с другой стороны, пусть уж лучше живет этой надеждой, чем будет изводиться неизвестностью.

Между сестрами лежала разница в шесть лет. За год до начала войны Маргарита вышла замуж за Владимира, но родить ребенка они не успели — его забрали на фронт. Год назад в их село вошли враги; девушкам чудом удалось скрыться в лесу, а вот родителей своих они спасти не смогли. Полгода, вплоть до освобождения села, они провели в лесной землянке, и это было самое суровое и голодное время. С тех пор они держались друг за друга, ведь больше на всем белом свете у них никого не оставалось.

Маргарита украдкой поглядывала на сестру. Лидии уже исполнилось шестнадцать, и она расцветала с каждым днем, превращаясь в настоящую красавицу — статную, стройную, с ясным взором. Они были совершенно непохожи: Маргарита — хрупкая, невысокая, с темными вьющимися волосами и глубокими зелеными глазами, похожими на лесные озера. Лидия же была вся словно из света — волосы цвета спелой пшеницы струились по плечам, а глаза были цвета летнего неба после дождя. Когда она распускала свою косу, то становилась похожей на сказочную русалку, от красоты которой можно было потерять голову. «Вот вернутся с войны местные парни, — думала Маргарита, — тогда и о замужестве можно будет подумать. С такой внешностью женихи у нее в очередь выстроятся».

За окном медленно спускались тихие деревенские сумерки. Сестры заканчивали свой скромный ужин, как вдруг со двора донесся неясный шум, скрип шагов по мерзлой земле.

— Кого это нелегкая принесла в такой час? — проворчала Лидия, насторожившись.

И в тот же миг дверь в избу со скрипом отворилась, и на пороге, заслоняя собою угасающий свет, стоял… Владимир.

 

Полотенце выпало из ослабевших пальцев Маргариты. С радостным, срывающимся криком она бросилась на шею мужу, обнимая его так, словно боялась, что он вот-вот растает, как мираж.

— Ты вернулся, ты пришел! Лидочка, видишь? Я же говорила! Я чувствовала, что не зря ждала его с горячим ужином, сердце мне подсказывало!
— Здравствуй, Владимир, — улыбнулась Лидия, смущенно опуская глаза.
— И тебе здравствуй. Как же ты повзрослела! Прямо невеста на выданье. За три года совсем другой стала! Ничего, скоро парни с фронта потянутся, я уж сам лично за твоим замужеством прослежу, самого достойного найдем.

— Да ну вас, — засмеялась Лидия, покраснев. — Лучше скажи, победа за нами?
— Еще нет, — развел он руками, и в его уставших глазах блеснули непрошеные слезы.
— Значит, ты ненадолго? — лицо Маргариты тут же омрачилось, радость сменилась горьким разочарованием.
— Нет, навсегда. Все, отвоевался… Я ведь потому не писал, родная, — в госпитале лежал. Ранение получил, легкое задело, пришлось его удалять. Теперь я комиссован.

— Главное, что жив остался, — прошептала Маргарита, прижимаясь к его груди. — И на этом спасибо судьбе.

Она еще не знала, что самые тяжелые испытания для нее были еще впереди.

 

Зиму они пережили сообща, помогая друг другу. Впереди была весна — время, когда выживать в суровых условиях становилось немного проще: появлялась первая съедобная зелень, в доме снова пахло щами, на этот раз из молодой крапивы, на картофельное поле ходили, словно за грибами, выискивая пережившие морозы клубни. А с наступлением лета на столе и вовсе началось изобилие: огород, куры, дары леса — все, что могла дать щедрая земля, позволяло не знать голода.

Но для Маргариты все эти радости меркли перед одним великим счастьем — она должна была стать матерью. Эта мысль согревала ее изнутри, придавала сил и заставляла светиться от тихой, сокровенной радости. Казалось, ничто не сможет омрачить ее благополучия. Но однажды настал день, который перевернул все с ног на голову.

Маргарита была на последнем месяце беременности, когда узнала о предательстве самых близких людей.

В тот вечер ее рано сморил сон — беременность давала о себе знать постоянной усталостью, и она часто ложилась спать еще до наступления темноты. Владимир натопил баню. Маргарита, зная, что париться ей сейчас вредно, еще днем омылась в ушате с теплой водой и прилегла в горнице. Проснулась она от того, что в доме стояла полная тишина, а за окном уже густела ночная мгла. Место мужа рядом было пусто. Она поднялась, прошла в сени, обошла весь дом — ни сестры, ни Владимира. Куда они могли подеваться ночью, да еще после бани?

Выйдя на крыльцо, она глотнула свежего ночного воздуха и бросила взгляд в сторону бани — из крошечного окошка предбанника пробивался тусклый свет лучины. Сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия. Она медленно, ступая по холодной земле босыми ногами, подошла по тропинке и резко дернула на себя дверь. То, что она увидела, заставило ее вскрикнуть и схватиться за косяк, чтобы не упасть. Владимир был там с ее сестрой…

 

Они заметили ее в тот самый миг, когда ноги ее подкосились. Лидия, пунцовая от стыда, попыталась прикрыться полотенцем, а растерянный Владимир бросился к жене, начав бормотать что-то несвязное, оправдываясь. Но Маргарита, собрав всю свою волю в кулак, резко вскочила на ноги и с неожиданной для ее положения скоростью ринулась в дом, захлопнув за собой дверь и задвинув тяжелый деревянный засов.

Они стучали в дверь, умоляли, звали ее, но она, заткнув уши ладонями, рыдала, прижавшись спиной к грубым доскам. Ее предали те, кому она доверяла больше всего. Гнев и обида бушевали в ее груди, хотелось кричать, крушить все вокруг, но сил не было даже пошевелиться — она чувствовала себя совершенно разбитой.

До самого рассвета не открывала она дверь. А когда первые лучи солнца упали на порог, она вышла и увидела Владимира, дремавшего на крыльце, съежившегося от утреннего холода.

— Ритуля, милая, выслушай меня, дай мне хоть слово сказать, — он вскочил на ноги, лицо его было изможденным. — Я дурак, я сам себя ненавижу за эту слабость… Но понимаешь… Лидия сама пришла ко мне, когда я был в бане, а я… я здоровый мужчина, да и ты меня к себе сейчас не подпускаешь. Да, природа взяла свое, я не устоял перед ее чарами, но умоляю, дай мне шанс! Не рушь нашу семью из-за одной моей ошибки, подумай о нашем ребенке!

— А ты думал о ребенке? — прошептала Маргарита, и по ее лицу потекли слезы. Владимир молча опустил голову. — Ты думал о том, что чувствую я? Я, по-твоему, просто сосуд, что носит твое дитя, без чувств и сердца?

— Я все понял, я горько раскаиваюсь в случившемся! Дай мне возможность заслужить твое прощение, я все исправлю!

 

Маргарита, молча войдя в дом, тяжело опустилась на лавку за столом.
— Ты останешься здесь, но отныне будешь для меня лишь соседом по этой избе. Не хочу я позора на всю деревню, не хочу жалостливых взглядов и пересудов за спиной. Мне будет невыносимо стыдно за Лидию. Но ко мне ты больше не подойдешь. Пока… Ты ранил мое сердце слишком глубоко, и я не знаю, заживет ли оно когда-нибудь.

Владимир лишь молча кивнул, соглашаясь на любые условия. Маргарита снова закрыла дверь на засов, услышав со двора осторожные шаги. Пройдя в комнату сестры, она быстрыми, резкими движениями собрала ее нехитрые пожитки в узелок, подошла к окну и перекинула его через подоконник, крикнув в темноту:
— Ступай в родительский дом! Чтобы я тебя больше здесь не видела! — Она захлопнула оконную створку и, прислонившись лбом к холодному стеклу, сквозь пелену слез смотрела, как тень сестры медленно удаляется в утренний туман.

К вечеру того дня вся деревня уже знала, что между Маргаритой и Лидией пробежала «черная кошка». Самая любопытная из соседок, тетка Полина, прилипла к забору и, дождавшись Маргариту, принялась выспрашивать:

— Маня, а чего это у вас с Лидкой вышло? Отчего это она, ревмя ревя, в отцову хату подалася?
— Поссорились мы, вот и решили пожить порознь. Пусть сама свою жизнь строит, коли взрослой быть захотела.
— А из-за чего ссора-то вышла?
— Да ерунда, пустяки. Ничего серьезного.

— Когда ничего серьезного, из дому не гонят, — здраво заметила тетка Полина.
— Тетя Поля, мы сами как-нибудь разберемся, у меня сейчас дел по горло, простите, — отмахнулась Маргарита и быстро зашла в избу.

 

Через месяц она родила. Все это время сестра, встречаясь с ней взглядом, либо отворачивалась, либо смотрела с немым укором, и Маргарита думала, что Лидия так и не почувствовала за собой вины. Отношения с Владимиром оставались прохладными; теперь он был для нее лишь удобным соседом, который в обмен на чистую одежду и горячую еду носил воду, чинил крышу и присматривал за хозяйством.

У нее родился мальчик, которого назвали Глебом. Владимир не отходил от сына ни на шаг, все свободное время проводя у его колыбели, не забывая при этом и о Маргарите, в отношениях с которой после рождения ребенка наметилась осторожная оттепель.

А потом случилось то, чего никто не мог предвидеть — Владимир погиб. Его придавило сорвавшимся стволом дерева в лесу, когда он заготавливал дрова. Мужики с лесопилки не смогли ему помочь — он скончался почти мгновенно. Страшная весть пришла в дом в тот миг, когда Маргарита кормила сына. От неожиданности и ужаса она чуть не выронила младенца, но тетка Полина, оказавшаяся рядом, успела подхватить ребенка.

Несмотря на предательство, Маргарита все еще любила его. Несколько дней она провела в полном ступоре, у нее пропало молоко, и сердобольная соседка поила малыша козьим, чтобы тот не голодал.

Так Маргарита осталась одна с крошечным ребенком на руках. Родители Владимира жили в соседнем селе, в их доме и без того было тесно — его брат с женой и четырьмя ребятишками. Они пообещали помогать, чем смогут, и после похорон уехали обратно.

Сентябрь выдался на удивление жарким, и в избе стоял удушливый воздух. Решив искупаться в прохладной воде реки, Маргарита взяла трехмесячного Глеба, положила в котомку одеяльце и стеклянную бутылочку с молоком и отправилась к берегу. Каково же было ее удивление, когда она увидела там Лидию. Та сидела на старом, почерневшем от времени помосте и лениво бултыхала босыми ногами в воде. Они не разговаривали все эти месяцы, даже на похоронах Владимира не обмолвились ни словом. Лидия недавно пыталась пойти на примирение, просила позволить ей увидеть племянника, но Маргарита была непреклонна. И даже смерть Владимира ничего не изменила в их отношениях.

 

— Маргарита? Ты тоже купаться пришла? — неуверенно спросила Лидия.
— Пожалуй, в другой раз, — сухо бросила старшая сестра, уже собираясь развернуться и уйти.
— Я уже ухожу, — пожала плечами Лидия и, повернувшись, взяла свое простое ситцевое платье и стала натягивать его через голову.

И тут Маргарита заметила нечто, заставившее ее кровь похолодеть. На худеньком, стройном теле сестры явственно проступал небольшой, но уже заметный округлый животик. Она быстрым, почти машинальным движением расстелила одеяло на траве, уложила на него сына и, круто повернувшись, окликнула сестру, когда та уже проходила мимо.

— Стой! — Резко схватив Лидию за локоть, Маргарита повернула ее к себе и ткнула пальцем в ее живот. — Это что?
— Ребенок, — равнодушно ответила Лидия и тут же получила оглушительную пощечину.
— От кого? — грозно прошипела Маргарита.
— А ты не догадываешься? — с внезапным вызовом посмотрела на нее Лидия, и в ее глазах читалось странное облегчение. Она не знала, как подступиться с этим разговором, а теперь все вышло само собой.

— Владимир? Он отец? — Маргарита онемела от ужаса. — Но как? Ведь тогда, в бане… Вы же… — Она не могла подобрать слов.
— Да, тогда мы не успели… Но, сестренка, у нас ведь были и другие вечера. До того, как ты все узнала, мы встречались почти два месяца. Он был здоровым мужчиной, ему нужна была женщина. А он… он мне всегда нравился. Именно таким я и представляла себе мужа.
— Что ты несешь? — Маргарита не верила своим ушам. Сестра говорила о предательстве так спокойно, так обыденно.

— Я его тоже любила. Когда он вернулся с фронта, он был для меня просто твоим мужем. Но потом… все изменилось. Я сама не поняла, как это случилось. Я боролась с собой, говорила, что так нельзя. Слыша ваши голоса за стеной, я плакала в подушку. А потом… не удержалась. И он не устоял…
— Но он клялся мне! Говорил, что та ночь была единственной ошибкой!
— Он тебя обманывал. Он любил тебя и потому врал. Говорил, что после твоих родов мы прекратим наши встречи. А мне было обидно… Мне до сих пор обидно, потому что я любила его всем сердцем, а он просто мной пользовался. Хотя… и я сама виновата, это я сделала первый шаг, так чего теперь жаловаться.

 

— Да ты просто… — Сжав кулаки, Маргарита сделала шаг к сестре, но та резко выставила вперед руки.
— Эй, ты что, драться собралась? Я ребенка ношу под сердцем! И вообще, Маргарита, раз уж так все вышло, раз Владимира больше нет и делить нам нечего, давай забудем все обиды. Давай снова жить вместе, растить наших детей. Они ведь родные по отцу, они должны расти как брат и сестра!

Маргарита залилась горьким, истерическим смехом, в котором слышались боль и отчаяние.
— Ты… Ты в своем уме? Ты действительно думаешь, что можно все просто взять и забыть, как страшный сон? Начать все с чистого листа?
— Маргарита, нужно уметь прощать.
— Не в этом случае! Ноги твоей больше не будет в моем доме! Никогда!

Она стремительно подхватила с травы ребенка, сунула одеялко в котомку и почти побежала прочь от реки, боясь, что еще мгновение — и она не сдержит себя, совершит что-нибудь непоправимое.

Лидия вскоре родила девочку, которую назвала Светланой. Все село судачило, гадая, от кого она понесла, пока та же тетка Полина однажды не хлопнула себя по лбу и не объявила на весь колодец:

— Бабоньки, а я вот что приметила! Помните, как Маня выгнала Лидку из дому, и с тех пор между ними — хоть топор вешай? По сроку-то выходит, что она уж в ту пору в положении была. Ясное дело — Володька отец той девчонки!
— И то правда! Ох, грех-то какой! Бедная Маня, чего ей пришлось пережить-то, — качали головами соседки.

В ту же ночь, когда догадка подтвердилась, односельчане, любившие и уважавшие Маргариту, вымазали ворота дома, где теперь жила Лидия, дегтем. Сплетни и пересуды не утихали несколько месяцев, но потом сельскую жизнь взволновала новость, куда более интересная: у Маргариты появился мужчина!

 

Игнатий был проверяющим из города. Осенью в сельсовете и колхозе проходила плановая проверка, и председатель, человек практичный, решил подселить его к Маргарите.

— Почему ко мне? — возмутилась она.
— А куда его девать? В других избах либо мужики с войны вернулись, теснота, либо ребятня малая, а ему с бумагами работать надо, тишина нужна.

— Пусть в самом сельсовете и живет, там места хватит.
— Послушай, Маргарита, чем тебе плохо? Какой-никакой, а мужчина в доме, разве он в хозяйстве не подсобит?
— К Лидии его подсели, ей помощь нужнее.
— Еще чего выдумала! Она у нас с прошлого раза не весь деготь с ворот отскоблила.

— А ты хочешь, чтобы и мой забор измарали? — с горькой усмешкой спросила Маргарита.
— Что ты, о чем ты! Кто посмеет вдове забор пакостить? В конце концов, Маргарита, Игнатий мужчина видный, а ты уже год как одна.
— Ты что, в свахи записался? — удивилась она.

Председатель смущенно покраснел.
— Пошутить разве нельзя? Ладно, ступай. Как-нибудь переживешь появление постояльца, авось, надолго не задержится.

Игнатий прожил в доме Маргариты целый месяц. Между ними возникла тихая, осторожная симпатия. Он рассказывал о себе: воевал, потерял всю семью во время бомбежки, а в проверяющие пошел от тоски, чтобы не сидеть в четырех стенах.
— А тут, глядишь, какое-никакое, а разнообразие, — месяц тут, месяц там, с разными людьми общаешься, — шутил он.

 

За несколько дней до его отъезда они стали близки. Когда он уехал, Маргарита с грустью думала, что это был всего лишь мимолетный роман, прекрасный и печальный сон. Она тепло вспоминала его, гадая, какие чувства оставила она в его душе. И вскоре получила ответ — он вернулся за ней.

В декабре, растопляя печь, она услышала скрип ступеней на крыльце. Распахнув дверь, она увидела его — весь занесенный снегом, продрогший, но с сияющими от счастья глазами.
— Маргарита, я приехал за тобой…

— С чего ты взял, что я поеду с тобой куда бы то ни было? — попыталась возразить она, но сердце ее бешено колотилось, выскакивая из груди.
— Если не поедешь, я останусь здесь, в деревне, и буду ходить за тобой по пятам, пока ты не согласишься стать моей женой. Ты здесь, понимаешь? — он ударил себя ладонью в грудь. — Я спать не мог, все думал о тебе…

Спустя несколько дней сияющий председатель, подобострастно провожавший проверяющего, выдал Маргарите все необходимые документы, и они уехали в город.

— Все, я перевожусь в штаб, — заявил Игнатий, подбрасывая на руках маленького Глеба. — Надоело по деревням мотаться. Теперь у меня есть семья, и я хругой жизни. быть рядом с вами.

Они поженились. Вскоре у них родились близнецы — две прелестные девочки. Игнатий никогда не разделял детей на «своих» и «чужих», любя Глеба, Викторию и Анну одинаково сильно. Маргарита, погруженная в хлопоты и радости семейной жизни, постепенно начала забывать о пережитых невзгодах. Она даже в душе простила сестру, потому что настоящее счастье делает сердце мягким и готовым любить весь мир. Но встреч с ней не искала, и жизнь Маргариты и ее семьи потекла своим чередом, спокойным и светлым. Но судьбе было угодно, чтобы сестры встретились вновь, спустя двадцать долгих лет…

 

Игнатий за эти годы сделал прекрасную карьеру. Семья жила в просторной квартире в центре города, у них была служебная машина и многое другое, о чем в голодной деревне и помыслить не могли. Старший сын Маргариты, Глеб, окончил медицинский институт и стал талантливым хирургом. Близняшки Виктория и Анна учились на биологов. Сама Маргарита, обнаружив в себе недюжинный талант, работала в ателье модной портнихой, и к ней выстраивалась очередь из желающих сшить платье именно у нее. В средствах она не нуждалась, но теперь, когда дети выросли, а муж много времени проводил на работе, ей нужно было занятие для души.

И еще она тихо мечтала о внуках. Глебу уже исполнилось двадцать три, самое время обзаводиться собственной семьей. Она вспомнила, что когда выходила замуж за Владимира, ему было всего двадцать. Легкая тень грузи на мгновение тронула ее лицо, но она тут же отогнала ее, вспомнив слова своей покойной бабушки: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Не погибни тогда Владимир, была бы она сейчас с Игнатием? Обрела бы это глубокое, спокойное счастье? Ведь Игнатий ни разу за все годы не дал ей повода усомниться в себе, и его друзья часто подшучивали, говоря, что он «неприлично сильно» любит свою жену.

Вернувшись домой вечером, она застала взволнованного Глеба.
— Мама, я хочу тебя с одной особой познакомить, — взяв у нее из рук сумки, он повел ее в гостиную, где за столом сидела прекрасная девушка с чашкой чая.
— Знакомься, мам, это моя любимая, Светлана. Света, а это моя мама, Маргарита Викторовна.

— Очень приятно, — голос девушки был чистым и звонким, а ее небесно-голубые глаза с легким смущением встретились с взглядом Маргариты. Где она видела этот взгляд? Рука ее непроизвольно дрогнула. Так смотрела Лидия. Девушка была такой же стройной, светловолосой, с ясными, как утреннее небо, глазами. И звали ее Светланой. Но разве может быть такое совпадение? Чтобы в огромном городе ее сын встретил именно свою единокровную сестру? Наверное, просто похожа. Но на всякий случай она решила расспросить:

 

— А где вы познакомились?
— Я оперировал ее маму, а Светлана ухаживала за ней в палате. Так мы и познакомились.
— Да, он буквально вытащил мою маму с того света, — с благодарностью сказала девушка.
— Молодец, сынок, — Маргарита почувствовала гордость. — А ты, Светлана, чем занимаешься?

— Я окончила педагогический, работаю учителем начальных классов.
— Прекрасная, очень нужная профессия, — Маргарита собралась было задать главный вопрос — как зовут мать девушки, но не успела: с работы вернулся Игнатий, а следом за ним и близняшки.

Вечер прошел замечательно, девушка всем очень понравилась, но одна Маргарита, чувствуя подступающую тревогу, не находила себе места.

Когда Глеб, проводивший Светлану, вернулся, она тут же набросилась на него с расспросами.
— Как зовут твою пациентку? Мать Светланы?
— Лидия, а что? — удивился Глеб. У Маргариты похолодело внутри.
— А фамилия?
— Орлова.

На мгновение она успокоилась — совпадение, фамилия-то другая. Но тут же трезвая мысль пронзила мозг: Лидия могла выйти замуж. Почему бы и нет? Она была красивой женщиной, наверняка нашлись желающие.
— Что ты знаешь о ее матери?

 

— Они лет пять назад переехали в город из какой-то деревни. Муж Лидии работает токарем на заводе, а она сама — нянечкой в детском доме. Мам, а к чему все эти вопросы?
— Глеб… Мне нужно встретиться с Лидией. Очень срочно. Это вопрос… вопрос огромной важности!

— Да что с тобой? — встревожился сын, видя ее бледность и дрожь в руках. — Ты вся трясешься.
— Глеб, я никогда не говорила с тобой об этом, но пришло время тебе узнать правду. Пойдем, прогуляемся в парк, не нужно, чтобы кто-то еще слышал наш разговор.

Он послушно оделся и вышел вслед за матерью. Сидя на холодной парковой скамейке, он узнал горькую правду: Игнатий не был его родным отцом.
— Но я никогда этого не чувствовал! — изумленно воскликнул он. — Никогда!
— Запомни, сынок: не тот отец, кто дал жизнь, а тот, кто вырастил и воспитал. Игнатий любит тебя так же сильно, как и девочек, и я надеюсь, что то, что ты услышишь дальше, не изменит твоего отношения к нему.

Глеб молча кивнул:
— Как оно может измениться? Он мой отец, и точка.
— Слушай же дальше… — Маргарита продолжила свой тягостный рассказ, и когда дошла до истории рождения дочери Лидии, лицо Глеба потемнело.
— Ты хочешь сказать, что…?
— Да, она может быть твоей сестрой. Сынок, — она мягко положила свою ладонь на его руку, — так распорядилась судьба. Прости меня, но я должна была тебе все рассказать, пока не стало слишком поздно. Ведь еще не поздно? — пристально глядя ему в глаза, тихо спросила она.

 

Он лишь молча, отрицательно покачал головой.
— Мне нужно увидеть ее мать. Я буду молиться всем богам, чтобы это оказалось всего лишь чудовищным совпадением.
— Я все устрою…

Через два дня Глеб сообщил матери:
— Она ждет тебя в кафе. Я сказал, что ты, как моя мама, хочешь познакомиться с будущей родней поближе, наедине, перед тем как будет объявлено о помолвке.

— Ты ничего не сказал Светлане? — тихо спросила Маргарита.
— Нет. Не смог. Да и вдруг… вдруг это просто совпадение.

Сидя в уютном городском кафе в элегантном платье, которое Игнатий привез из самой ГДР, Маргарита в нервном напряжении теребила край скатерти. Она то снимала, то снова надевала изящное кольцо с бриллиантом, подаренное мужем на двадцатилетие свадьбы.
В зал вошла женщина. Светлые волосы ее были убраны в строгий пучок, а простое ситцевое платье, хоть и сидело безупречно на ее все еще стройной фигуре, кричало о бедности. Единственным украшением были скромные белые бусы. Маргарита сразу поняла — это мать Светланы. Та стояла у входа, озираясь, и Маргарита подняла руку.

Это была она, Лидия. Приближаясь, Маргарита окончательно убедилась — ошибки быть не могло. Та же стать, те же черты, лишь время оставило на лице следы былой красоты. Лидия села напротив, оценивающе окинула взглядом ее наряд, украшения, и тихо прошептала:
— Ну, привет… Отлично выглядишь, вижу, не бедствуешь…

 

— Ты тоже… Все еще очень хороша собой.
— Значит, наши дети друг друга нашли? Судьба, ничего не скажешь…
— Я до последнего надеялась, что это просто совпадение, странная игра случая… Но теперь вижу, что нет.

Они проговорили долго. Лидия поведала историю, похожую на ту, что рассказывал Глеб: вышла замуж, когда Светлане было пять лет. Мужа не любила, но в деревне, где все помнили ее историю, женихи обходили ее стороной. А тут «какой-никакой, а мужчина». Потом переехали в город, живут скромно, работают не покладая рук. Взглянув на руки сестры, Маргариту сжала жалость: они были красными, шершавыми, с облупившимся лаком на ногтях — руки, знавшие лишь тяжелый труд.

Настала пауза, когда обе женщины просто молча смотрели друг на друга. Маргарита поняла, что пора прощаться.
— Мне горько это говорить, но детям придется расстаться. Иного пути нет.
— Маргарита, постой, — жалобно, по-детски, произнесла Лидия. — Маргарита, прости меня. Я все эти годы мучилась, изводила себя. У меня никого роднее тебя не было и нет. С мужем — одна привычка, дочь живет своей жизнью…

— Лида, я тебя простила. Давно. Но у нас с тобой разные дороги. Понимаешь, каждый раз, встречаясь, мы будем бередить старые раны. Я-то переживу, а вот ты? Судя по всему, твоя жизнь сложилась не так, как ты мечтала. И, помня, как ты когда-то поступила, я не смогу быть спокойной — вдруг тебе и мой Игнатий покажется привлекательным? Нет, нам нужно держаться подальше друг от друга. Чтобы не было у тебя соблазна, а у меня — лишних тревог.

— Значит, не простила? А как же любовь твоего Игнатия? Разве ты не веришь в нее?
— Владимир меня тоже любил… — тихо сказала Маргарита. — Знаешь, глядя на тебя сейчас, я подумала: все в этой жизни возвращается бумерангом. Все.
— Да пошла ты, — вдруг злобно, сквозь стиснутые зубы, прошипела Лидия, и в ее глазах блеснула старая, нерастраченная ненависть.
— Пойду.

 

Маргарита вышла из кафе с тяжелым, холодным камнем на душе. Нет, оказалось, она не простила сестру до конца. Увидев ее, она снова ощутила всю ту боль, всю горечь и унижение. Обида, которую она считала давно похороненной, лишь притаилась на дне ее сердца, чтобы теперь вырваться наружу с новой силой. Перед глазами снова стояла картина из бани, а в ушах звенели слова, сказанные у реки много лет назад.
И теперь ее сын, ее единственный Глеб, должен был страдать, потому что не будь той роковой связи, он никогда бы не полюбил Светлану…

Эпилог

Глеб очень тяжело переживал разлуку. Осознание, что любимая девушка — его родная сестра, разрывало его сердце на части. Он избегал встреч с ней, потому что любил ее не как родственницу, а как женщину, с которой строил планы на будущее, в мечтах которой она была его женой и матерью его детей. Он боялся дня, когда она выйдет замуж за другого, понимая, что ревность и боль съедят его изнутри.

Маргарита же, казалось, закрыла эту болезненную главу своей жизни. Лишь однажды, собрав немалую по тем временам сумму, она анонимно переслала деньги сестре, узнав, что у той снова начались серьезные проблемы со здоровьем. Она помогала ей тайно, вплоть до самого конца. Лидия ушла из жизни, не дожив и до пятидесяти лет. Маргарита, с годами обретшая глубокую веру, узнав о ее кончине, стала регулярно ходить в храм и заказывать молебны за упокой ее души, окончательно и бесповоротно простив сестру. Да, та была грешна, но разве ее короткая, полная лишений жизнь не стала для нее достаточным наказанием?

И только когда Глеб, спустя несколько лет, встретил другую девушку, женился, обзавелся детьми и переехал в другой город, Маргарита позволила себе сблизиться с племянницей, Светланой, так сильно напоминавшей ей юную Лидию. Но было в ней и кардинальное отличие: девушка обладала чистой, светлой душой и жила по строгим законам чести и совести, доказывая, что судьбу все-таки можно обмануть, и что настоящее благородство определяется не родством крови, а поступками и чистотой сердца.

— И что нам делать, Вадим?

— Соня, скорую вызывай, а я пока оденусь, — он подскочил и наклонился к жене.

— Похоже на инсульт. Звони в нашу больницу, я потом с ней поеду.

— Я с тобой, — и Софья набросила на себя халат, а в кармане взяла телефон.

 

Пока ждали бригаду, переоделись. Вадим — хирург в больнице, его жена — терапевт, а невестка — медсестра. Сын у них заразился СПИДом от больного во время операции. Он жить не хотел таким, поэтому, когда ночью дежурил, то сам себе сделал такой укол, что утром его застали в ординаторской уже холодным. Со Софьей они прожили до этого всего год. Хотели детей, но не получалось.

Невестку свекровь пожалела. Не хотела, чтобы она возвращалась к отцу и мачехе. У них свои дети, а Софья уже отрезанный ломоть. Да ещё и работали в одной больнице. Хотела свекровь, чтобы Соня заменила им сына, а оставаться наедине с горем не хотелось.

В больнице Людмилу поместили в отдельную палату. Ею занимались специалисты в этой области. Вадим лишь заходил её проведать. А Соня, чувствуя себя виноватой перед свекровью, в этой палате не появлялась.

Уже дома Софья спросила у свёкра.

— Может, Вадик, прекратим наши отношения? Даже предположить не могла, что Людмила Васильевна поменяется сменами в эту ночь.

— Соня, не забывай, что ты беременная от меня. А прекращать я не собираюсь. Мечтал же не об одном ребёнке, и Люда хотела. Но первые роды были тяжёлые, кровотечение не остановить, вот и удалили главный женский орган. А судьба так распорядилась, что потеряли единственного сына. А тебя я люблю и Валерику завидовал. Хорошо мне с тобой, но Люду жаль. Мог бы развестись, но она тяжело пережила смерть нашего Валеры.

 

Вадик, а у нас с Валерой не получалось, а от тебя сразу подхватила.

— Неужели мой сын был бесплоден и скрывал?

— Да нет. Мы же проверялись. У него всё хорошо было.

— Только я не знаю, что с Людмилой будет. Я как муж должен ей сообщить о твоей беременности. Но разводиться нам с ней нельзя. Палыч заверил, что овощем она ещё долго будет.

— Вадик, я буду за ней ухаживать, и она нас простит.

— Может, её отправить в дом инвалидов? Там за ней присмотрят. Как ты потом на большом сроке беременности сможешь ухаживать? А когда малыш родится? — Мысли Вадима раздваивались. И жену жаль, и невестку. Ему дороги обе.

— Вадим, ты потом себе этого не простишь. Кому она там нужна? Ей необходимо внимание и забота. Она простит меня, если я к ней отнесусь со всей душой.

 

— Живот, Соня, у тебя будет расти, а ей лишнее напоминание.

— В таком состоянии Людмиле Васильевне будет не до моего живота. Для неё главное — выкарабкаться.

Пришло то время, и Вадим привёз жену домой. В спальне уложил на кровать и поудобнее поправил подушку.

— Просила же тебя отвезти меня в богадельню, — Людмила расплакалась.

— Даже не думай об этом, Люда. Мы будем рядом с тобой. Соня сейчас перевелась на полставки, а как в декрет отправят, будет дома. Потом после рождения три года около тебя и нашего малыша. Смирись, Людочка, я сильный мужчина и хочу ласки. А тебе всегда было не до меня. Прости, что Соню выбрал, но она наша, и ребёнка мне родит, — Вадим знал, что под действием успокоительных уколов Людмиле легче будет это всё воспринять. А в своей жизни он ничего менять не хотел. Квартира двухкомнатная. Что получится после развода? Двойная жизнь его устраивала, а теперь, когда жена в курсе, считал себя победителем, хотя совесть грызла его изнутри.

Невестка вошла в спальню и присела к свекрови.

 

— Понимаю, что Вам неприятна, только нам обеим деваться некуда. Я Вам сейчас очень нужна. Сами понимаете, с нашими зарплатами сиделка — это роскошь, да ещё и угадать надо, с каким отношением будет к Вам относиться. Вы уж терпите и думайте о своём здоровье. Вы потеряли сына, а Ваш муж хочет этого ребёнка.

— Соня, я загнана в угол. Поэтому не будем об этом. Пусть всё останется как есть.

***

Софья родила девочку.

— Не я, а ты, Вадик, так постарался. Но попробуем ещё. Может, в следующий раз я тебя сыночком Валериком порадую.

— Поспешим, Сонечка, мне скоро пятьдесят стукнет.

 

А по тебе, Вадик, не скажешь. Ты как живчик лет этак двадцать. Сутки отдежуришь, а сил у тебя как будто отдыхал всё это время.

— Ну, захвалила, красотка.

— Как там Людмила Васильевна без меня?

— Так она же ходунки освоила. Нормально без тебя справляется.

***

Так они и жили в одной квартире. Людмила в своей спальне, а Вадим с Софьей в другой, да ещё и со своей маленькой дочкой. Если бы не эта болезнь, которая так и заставляет ползти за ходунками, Люда бы развелась с мужем и разменяла бы эту квартиру. Пусть достанется комната в коммуналке, но не видеть эту пару.

Не сразу, но Людмила заметила, что Софья опять беременная. Вот разгулялся её муж. Ему дочки мало. И всё это на глазах больной жены. А болезнь никак не отпускает. Теперь Людмила рада, что может, хоть с трудом и с помощью этого приспособления, но сама себя обслуживать. Пока дойдёт до туалета, семь потов из неё выйдет. Ей пока не до самостоятельности.

 

Перед родами Сони Вадим оформил отпуск, чтобы с дочерью, которой два годика, остаться дома. Людмила косо поглядывала на мужа и не сдержалась.

— Хочешь две жизни прожить? Есть дочь, а тебе сына подавай. А ты не боишься, что дети тебя будут дедом называть? Ты уже наполовину седой. А детей ещё вырастить надо, дать им образование. Справится ли твоя медсестра Соня с такой задачей и маленькой зарплатой?

— Не боюсь, Люда. На старости будет кому ухаживать, да и за тобой тоже. Много времени прошло, а тебе без нас не обойтись. Просил же смириться. Сонечка уважает тебя. Всё в квартире делает. Убирает, стирает и еду готовит.

— А не вы ли виноваты, что я такая?

— Мы этого не хотели, но случай подвёл. Хотел тебе раньше сообщить, но ждал, когда ты немного успокоишься после смерти нашего сына.

Людмила побрела в свою комнату, понимая свою зависимость, и этот разговор был напрасным.

Вскоре в квартире появился младенец по имени Валерик. Людмила ладошками вытирала на щеках слёзы, вспоминая молодые года. Вот так же Вадим привёз её с сыном из роддома. Радости было немного. Эта послеродовая операция заставила её не только физически страдать, но и душевно. Отношения к мужу у неё изменились. Всё время отдавала сыну и быту. При этом очень уставала и валилась с ног. Её не интересовало, что хочет от неё муж. Теперь же удивляется Софьи. Она всё успевает, и Вадим всегда доволен, как мартовский кот. Они разные с Софьей. Вернуть те годы, молодые годы и исправить свою ошибку Людмиле уже невозможно.

 

Между тем дети Вадима и Софии подрастали. Они бегали по квартире, и детский смех слышен везде. Людмила в уши вставляла беруши, чтобы этого не слышать. А болезнь её так и не отпускала. Напряжение и нервное состояние этому способствовали. Врач часто её навещал и качал головой.

— Так себя, Людочка, доводить нельзя. Посмотри на ситуацию с другой стороны. Вадим тебе больше не муж, а сосед по квартире. Соня для тебя домработница и сиделка. Как станешь думать об этом, то и наступит покой. Я не оправдываю Вадима, но и ничего не могу ему посоветовать. Помни мои слова, — и он вышел из комнаты.

Если бы можно управлять своими чувствами, тогда слова доктора на пользу. А так — пустой звук. Людмиле уже и жить не хотелось, но у каждого человека свой срок.

Умерла Людмила после сильного стресса. У двенадцатилетнего сына Вадима, когда вернулся из школы, лицо было в крови. Людмила пошатнулась и упала под ходунки. Ведь этот мальчик так похож на её покойного сына, когда он был в этом возрасте.

А Валерик подрался на улице с мальчишкой. А кровь из носа размазал по лицу. Он забежал домой, чтобы скорее умыться и никому это не рассказывать.

Людмилу похоронили с почестями. Только после этого Вадим и Софья зарегистрировали брак.

От судьбы не уйти.

Солнечные лучи, теплые и бархатистые, заливали двор, играя бликами на спелых ягодах, которые перебирала девушка. Воздух был густым и сладким, пах нагретой землей, пыльцой и сочной клубникой. В этой идиллической тишине, нарушаемой лишь жужжанием пчел, отчетливо прорезался знакомый, дребезжащий от возраста голос, доносящийся со стороны калитки.

— Деда, ты чего? — оторвалась от своего занятия девушка, ее пальцы на мгновение замерли над плетеной корзиной.

— Итить… Кабы сдох, навялял целых три кучи. Совести у него нет, совсем обнаглел.

— Деда, ну это же наш Шурик, что ты ругаешься, ну куда ему еще ходить по нужде? Только возле своей будки, он же всегда так делает.

— Ему ходить, а мне убирать, — не унимался старик, сгорбившись и опираясь на деревянный костыль. — Вот на кой ты его вообще приперла тогда в дом, а? Говорил я тебе, упрямица, своей живности хватает, нет же — маленький, хорошенький. Тьфу!

 

Григорий Петрович с силой сплюнул в пыльную траву, а его внучка лишь тихо улыбнулась, качая головой. С каждым годом ее дед становился все более ворчливым, его слова казались колючими и обидными, но она-то знала — это не со зла. Он любил этого пса всем сердцем, а ворчал «для порядку», как часто говаривала его супруга Лидия Семеновна, словно поддерживая в мире некий баланс между добром и легким недовольством.

Тот день, когда она принесла щенка, стоял в памяти как яркая вспышка. Десять лет назад, еще подростком, она нашла его на автостанции. Крошечный, весь дрожащий от холода и страха, комочек черной шерсти с рыжими подпалинами жалобно скулил, забившись под лавку. Не раздумывая, она сняла свою куртку и, завернув в нее найденыша, понесла домой, невзирая на грядущие упреки.

— Нашла куда его засунуть! — ворчала тогда Лидия Семеновна, с отчаянием разглядывая испачканную вещь. — Вот сама теперь и отстирывай. И свою живность куда хочешь девай, не нужен он мне в доме.

— Не ворчи, старуха, я конуру для него смастерю, — неожиданно мягко произнес тогда Григорий Петрович, нежно поглаживая щенка по холке. — Пусть переночует в тепле, а с утра будут у него свои собственные хоромы.

И он сдержал слово. Едва забрезжил рассвет, старик вышел во двор с инструментами и принялся мастерить будку, пока щенок, окрепший и довольный, носился по двору, пытаясь поймать собственный хвост и пугая своим неуемным энергичным лаем зазевавшихся кур. Правда, когда пес подрос, его пришлось посадить на цепь — две курицы стали печальной платой за его свободу. Но Григорий Петрович не оставил своего питомца, каждый день выгуливал его, и не было такого момента, чтобы старик прошел мимо, не потрепав пса за ухом и не сказав ему ласкового, ободряющего слова.

 

Шли годы. Девушка окончила школу, уехала в большой город получать образование, а старик продолжал свой неизменный утренний ритуал: неспешная прогулка с верным псом до самой реки, потом сытный завтрак для обоих, а после — долгие часы в тени старой яблони, где он, вздыхая, разгадывал кроссворды, которые пачками выписывал из местной газеты, изредка обращаясь к своему четвероногому другу с каким-нибудь замечанием или вопросом.

Получив диплом, она осталась работать в городе, и ее визиты к бабушке с дедом становились все короче и реже. И каждый раз ее охватывало странное, щемящее чувство вины и беспокойства, ведь характер Григория Петровича портился буквально на глазах. Шурика он теперь почти исключительно называл «Кабыздохом», на свою верную спутницу жизни ворчал по любому поводу, а саму девушку и вовсе окрестил «туристкой».

— Примчится, на красоты местные полюбуется, и обратно, в город укатила. Туристка, одним словом, налетела и исчезла.

— Дед, ну перестань, — ласково гладила его по плечу Лидия Семеновна. — Там у нее жизнь, возможности. А здесь что делать-то? На огороде горбатиться?

— Куда уж ей… Вся в мать пошла, — бормотал он себе под нос и, подперев щеку ладонью, смотрел в окно, за которым расстилались бескрайние поля, и в его глазах таилась бездонная, тихая печаль, воспоминание о единственной, позднорожденной дочери Лене.

Та тоже всеми силами рвалась в город и в конце концов добилась своего. Но что это ей принесло? Одни разочарования и горе. Сошлась с одним негодяем, Пашкой, поначалу радовалась, глупышка, что живут в достатке, наряды меняла, не знала забот. Единственным светлым следом того несчастливого союза осталась внучка, умница да красавица, сейчас вот клубнику перебирает. Григорий Петрович смахнул скупую мужскую слезу, вспоминая тот роковой, навсегда врезавшийся в память день… Как будто предчувствуя недоброе, привезла тогда Лена пятилетнюю малышку.

 

— Дочка, а чего не в выходной, а в будень? Как же детский сад? — недоумевала Лидия Семеновна.

— Карантин у них, мама. Пусть у вас погостит, хорошо? Всего недельку, не больше, потом обязательно заберу.

— Да я только рада, пусть побудет, с дедом на речке покупается, он там мостик новый смастерил, очень красиво получилось.

— Вот и замечательно, мы тогда поедем, мама… — Лена посмотрела на родителей каким-то пронзительным, прощальным взглядом, которого Григорий Петрович тогда не понял. Щемящее, нехорошее предчувствие сжало его сердце, но он отогнал эти мрачные мысли, когда к нему подбежала его обожаемая, смеющаяся внучка.

Он вышел за калитку проводить дочь и нахмурился, увидев за рулем ее мужа Павла. Тот даже не потрудился выйти из машины, чтобы поприветствовать родителей супруги. Да и черт с ним. С презрением глянув на зятя, Григорий Петрович крепко обнял дочь, перекрестил ее перед дальней дорогой.

— Я тебе овощей соберу, в городе, сама знаешь, таких не найти. Да и времена сейчас непростые, чай, зарплаты задерживают, на что жить-то будете?

Лена лишь фыркнула и улыбнулась, садясь в машину, а старик с грустью покачал головой. И правда, о чем он говорит? Какие зарплаты, когда ее избранник не только свое заберет, но и чужое прихватит.

 

Он долго смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, пока тот не растворился в мареве горизонта, и холодный, тяжелый каток беспокойства вновь прокатился по его душе. Григорий Петрович тяжело вздохнул и вошел в дом, переключив все свое внимание на внучку, которая без умолку щебетала, рассказывая только что выученные стишки…

А на следующее утро в деревню приехал суровый человек в строгой форме, от которого старики узнали, что их дочки больше нет… Крепкий деревянный дом на городской окраине, окруженный высоким глухим забором, за ночь обратился в головешки, поглотив жизни тех, кто в нем находился…
Спустя два месяца они узнали горькую правду — то были банальные бандитские разборки.

У них не было возможности предаваться горю, ведь на их руках осталась маленькая девочка, которую нужно было растить, любить и защищать. Но с того самого дня здоровье обоих пошатнулось. Дед и бабка лелеяли свою внучку, растили как самый хрупкий и прекрасный цветок, и Григорию Петровичу было невыносимо больно осознавать, что этот цветок вырос, окреп и готов был улететь на своих собственных крыльях.

— Деда, я с клубникой закончила, что еще сделать? — спросила она, сметая со стола сорванные хвостики.

— Иди с этим блохастым погуляй, — махнул рукой старик, — я сейчас сахару в таз подсыплю и прилягу, пока твоей бабки нет. Опять сбежала к соседке, языком молоть, вечно у них какие-то тайны, — кряхтя, он поднял тяжелый мешок и щедро засыпал сахарным песком рубиновые ягоды.

Отстегнув тяжелую цепь, девушка легонько хлопнула себя по бедру, подзывая пса, и они направились по давно знакомой тропинке к реке. Войдя на старый, покосившийся мостик, доски которого угрожающе скрипели и торчали в разные стороны, она остановилась, зачарованно глядя на открывающийся вид. Места здесь были поистине волшебные, полные тихой, задумчивой прелести.

 

Вот там, где река делала плавный, изгибающийся поворот, образуя тихую заводь, можно было бы создать удивительный уголок для отдыха. Почему бы и нет? В городе таких мест днем с огнем не сыщешь, до моря ехать и ехать, а набережные вечно забиты народом. Да и она сама с огромной радостью проводила бы здесь время со своими подругами. Эх, вот если бы местные власти или какой-нибудь предприниматель обратили внимание на этот заброшенный, но такой перспективный кусочек земли…

Вернувшись домой, она пристегнула пса и нежно потрепала его по мохнатой холке.

— Я через неделю приеду с Игорем, он обещал тебе новый, просторный вольер смастерить, ты же сам понимаешь, у деда силы уже не те, молоток в руках удержать сложно.

Игорь был ее избранником, человеком, который сразу пришелся по душе обоим старикам, и иногда он приезжал вместе с ней помочь по хозяйству. В прошлый свой визит он как раз и пообещал заняться строительством нового жилища для пса.

— Хорошее дело затеваешь, спасибо тебе, родной, — тепло сказала Лидия Семеновна.

— Всю жизнь в деревнях псы на цепи жили, и ничего, а этому, видите ли, царские хоромы подавай, — проворчал Григорий Петрович, но бабушка лишь лукаво подмигнула молодым.

— Дочка, а дед где? — спросила Лидия Семеновна, вернувшись от соседки.

— В доме прилег, вздремнуть решил.

— Слушай, вынеси-ка мне наши с ним паспорта, схожу на почту, пенсию получу, а то наша почтальон Татьяна приболела, ждать ее, что ли, пока совсем поправится?

 

Девушка тихо вошла в прохладный полумрак дома, открыла старый, пахнущий нафталином шкафчик и достала оттуда два затертых паспорта. И тут ее взгляд упал на белеющий под ними листок — какое-то медицинское заключение.

Передав документы бабушке, она дождалась, пока та скроется за калиткой, и снова, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить деда, прокралась в дом. Осторожно, с замирающим сердцем, она вынула тот самый листок и начала читать. С каждой строчкой по ее телу разливался ледяной холод, а в глазах темнело от накатившего ужаса — ее любимая бабушка была серьезно больна. Выйдя на улицу, она с дрожащими пальцами набрала в поисковике название страшного диагноза и почувствовала, как по спине бегут мурашки…

Она сидела на старой скамейке и плакала, беззвучно, читая строчку за строчкой, слово за словом. Нет, этого не может быть! Она обязательно свозит бабушку к лучшим специалистам, пусть все перепроверят еще и еще раз, это должна быть ошибка.

— Чего это ты тут ревешь, а? Что стряслось? — Григорий Петрович вышел на крыльцо, потирая сонные глаза. — С Игорем своим поссорилась? Так это дело житейское, мы с бабкой твоей по десять раз на дню ругаемся, и ничего, миримся.

— Деда, почему вы с бабушкой скрывали от меня, что она больна? — выдохнула она, поднимая на него заплаканные глаза.

— С чего это ты взяла? — попытался он отгородиться наигранным непониманием, но в его старых, выцветших глазах мелькнула неподдельная тревога.

— Я нашла документ. Вот он.

— А чего по чужим шкафам шаришься?

 

— Бабушка просила паспорта достать, а под ними лежало это заключение. Почему вы мне ничего не сказали?

— Ну, болеет, бывает. А кто в наши годы здоров? Года у нее уже не молочные.

— Но почему я должна была узнавать об этом вот так, случайно? — голос ее дрогнул от обиды и боли.

— А к чему тебя нашими старческими болячками грузить? Бабка настрого запретила тебе говорить, чтоб не тревожить.

Когда домой вернулась Лидия Семеновна, ее встретили слезы внучки и горькие упреки в их молчании.

На следующий же день она повезла бабушку в город, в современную клинику, на полное и тщательное обследование. Но все специалисты, один за другим, лишь разводили руками и подтверждали неутешительный диагноз.

Узнав окончательный вердикт, она приняла для себя единственно возможное и верное решение…
— С таким диагнозом жить можно, и жить полноценно, — объяснял врач в уютном кабинете платной клиники. — Но необходим постоянный качественный уход, строжайшее соблюдение режима и специальной диеты. И, конечно, регулярный, бесперебойный прием лекарств.

Девушка с надеждой посмотрела на свою бабушку и с сомнением хмыкнула. Да, это точно про нее. Лишнюю таблетку без напоминания она в рот не возьмет, а уж про какой-либо режим и говорить не приходилось. За ней нужен был неусыпный контроль, только так и никак иначе. Бабушка же, сидя напротив доктора, лишь отмахивалась:

 

— Да бросьте вы, господин доктор, сколько мне на роду отмеряно, столько и проживу. Не впервой.

Оправив бабушку обратно в деревню, она заехала в магазин сотовой связи и приобрела мощный модем, чтобы обеспечить себе стабильный доступ к интернету в любом месте. Затем направилась прямиком на работу, где попросила о личной встрече с руководителем.

— Если ты сможешь выполнять все свои обязанности дистанционно и вовремя предоставлять отчетность, то я не против. Но ты точно все обдумала?

— Григорий Александрович, у меня кроме них никого больше на свете нет. Если с бабушкой что-то случится, дед просто не переживет эту потерю… Они как два крыла у одной птицы.

— У меня тоже родители в возрасте, я тебя прекрасно понимаю. И перетащить их в город — задача не из легких…

— Вот именно…

Вечером того же дня у них с Игорем состоялся тяжелый, напряженный разговор.

— Я не готов видеть тебя раз или два в неделю, как ты себе это представляешь? Это же не отношения, а свидания по расписанию!

— Игорек, ну что же мне делать? Бросить их?
 

— Твоя бабушка — взрослый, состоявшийся человек и должна сама отвечать за свое здоровье…

— В том-то и дело, что взрослый, а ведет себя как капризный ребенок! Неужели я должна просто махнуть на все рукой и оставить все как есть?

— Делай что хочешь! — резко бросил он и вышел из комнаты.

Она не стала на него обижаться, понимая, что это ее семейные трудности, а не его, и он имеет право на свои fears и сомнения.

— Ты же обещал Шурику вольер сделать.

— Сделаю, когда будет время. Я спать.

На следующее утро она проснулась одна. Игоря в квартире не было. Она звонила ему раз за разом, но телефон упорно не отвечал. Собрав в дорожную сумку самые необходимые вещи, она села в свою подержанную, но надежную машину и отправилась в деревню, чувствуя, как сердце разрывается на части от неопределенности и тоски.

Игорь появился только через два дня. Он вошел в дом с огромным букетом полевых цветов и гостинцами для стариков.

— Прости меня, пожалуйста. Я вспылил, наговорил глупостей… Просто… моя мама когда-то точно так же уехала в деревню ухаживать за своими престарелыми родителями и… встретила там другого. Она оставила нас с отцом.

 

— Не сравнивай, я люблю тебя и никогда-никогда так не поступлю. Пойдем на речку! — она улыбнулась, и сердце ее наполнилось облегчением, и она потянула его за руку.

Переодевшись в купальные костюмы, они, словно дети, с веселыми криками побежали к воде и долго плескались в прохладных, ласковых струях. Выбравшись на берег, Игорь с восхищением оглядел окрестности.

— До чего же здесь здорово! А рыба тут водится?

— Дед и летом, и зимой с удочкой сидит, без ухи мы никогда не остаемся.

— Жаль, конечно, что все так запущено и дико. Потенциал-то какой!

— Я сама об этом постоянно думаю. Вот бы взять да своими силами берег расчистить. Но где взять средства?

Вечером, когда Игорь вместе с Григорием Петровичем возводили каркас будущего просторного вольера и горячо обсуждали, где лучше приобрести металл и найти хорошего сварщика, Игорь вдруг опустил молоток и спросил у старика:

— А у вас здесь, Григорий Петрович, администрация сельского поселения имеется?

 

— Чай, не в глухой тайге живем, конечно, есть. И администрация, и почта, и школа своя. Даже детский садик недавно открыли.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул Игорь и вновь принялся за работу, энергично забивая гвозди.

— А чего спросил-то, внучек, какие планы строить? — прищурился дед.

— Потом расскажу, дед, если все сложится, как задумано.

— Не поймешь я вас, городских. Вечно у вас в голове какие-то проекты да идеи.

Поздно вечером Игорь позвал свою девушку в сад и, усадив ее на старую, видавшую виды скамейку, нежно обнял.

— Слушай, а почему бы нам действительно не заняться этим местом? Не просто берег расчистить, а сделать тут настоящую зону отдыха?

— Какую? — удивилась она.

— Ну, для пикников, рыбалки, для семейного отдыха на природе.

Она рассмеялась, но в смехе ее слышалась легкая грусть:

 

— Игорь, дорогой, а деньги где возьмем? Ни у тебя, ни у меня таких сумм нет. Да и разрешения, согласования… Это же целая история.

— А давай хотя бы попробуем! У нас на работе огромный коллектив, и многие постоянно жалуются, что хочется на природу, а своей дачи нет, машины не у всех. А место-то здесь какое — сказка! Можно поставить несколько уютных домиков, беседки с мангалами…

— Но это же колоссальные вложения!

— Я найду средства, вот увидишь. На худой конец, в банке кредит возьму.

— Это же огромный риск!

— А давай рискнем! — его глаза горели энтузиазмом. — В конце концов, у меня в Алексеевке от бабушки с дедом дом остался, он сейчас в моей собственности. А мать моя со своим новым мужем живут у него, а мой дом сдают под дачу. Завтра же пойду в вашу администрацию и все подробно выясню.

На следующий день, пока приглашенный сварщик, которого нашел Григорий Петрович, варил прочные металлические прутья для вольера, Игорь отправился на встречу с главой поселения. Вернулся он расстроенным и озадаченным.

— Не вышло? — с надеждой выдохнула девушка, глядя на его помрачневшее лицо.

 

— Говорит, по закону тендер объявлять надо, что это большие хлопоты, бумажная волокита, и ему это не нужно.

— Тендер, — усмехнулась она. — Да пока ты ему об этом не сказал, наш глава вряд ли вообще знал такое слово. Ничего, дед, садись, доделывай свою клубнику, а я схожу до Захарыча сама.

— Иди, внучка, иди. Надо было сразу тебя послать, ты с ним всегда ладила.

— А ты его знаешь? — удивился Игорь.

— Еще как знаю. Это наш бывший директор школы, человек строгий, но справедливый.

Она вошла в кабинет к председателю, и его лицо расплылось в широкой, доброй улыбке.

— Вероничка, какими судьбами? Рад тебя видеть!

— По очень важному делу, Андрей Захарович, — она села напротив и подробно, обстоятельно изложила ему всю свою идею, но он лишь скептически качал головой.

— Я же твоему молодому человеку все уже объяснил, детка. Процедура сложная.

— Андрей Захарович, ну нельзя ли как-то упростить, обойти эти формальности? Это же для развития всего села благое дело — туристы будут приезжать, в местных магазинах продукты закупать, налоги платить. Да и берег мы облагородим, вам же только спасибо скажут.

— А закон? А тендер?

 

— Ну вы же наш, родной человек, Андрей Захарович, вы всегда славились тем, что находили мудрые решения в самых сложных ситуациях, — мягко сказала она, зная, что бывший директор, у которого она была одной из лучших учениц и гордостью школы, вряд ли сможет ей отказать.

Ровно через неделю раздался телефонный звонок. Андрей Захарович просил ее зайти.

— Поезжайте в город, в областной центр, я там кое с кем договорился. Подпишете договор аренды на сорок девять лет. Ну, а дальше — сами, как сумеете.

— Спасибо вам огромное, Андрей Захарович! Для вас и вашей семьи в нашем будущем уголке отдыха всегда будет готов самый лучший домик!

— В этом я даже не сомневаюсь, — засмеялся он.

В банке, где она была добросовестной заемщицей с официальной работой и стабильной зарплатой, ей одобрили солидный кредит. Остаток лета и всю золотую осень они с Игорем и помогавшими им местными жителями боролись с непролазными зарослями тростника и камыша на берегу. Пережив зиму, с первыми весенними ручьями они завезли брус и начали строительство. К середине июля, когда воздух звенел от жары и стрекот кузнечиков, их база отдыха, состоящая из трех аккуратных домиков, четырех просторных беседок и небольшого песчаного пляжа, была готова принять первых долгожданных гостей.

— Ты посмотри, что наши «туристы» наворотили, — восхищенно говорил Григорий Петрович, стоя на обновленном мостике. — Красота-то какая, глаз не отвести. Вот только всю мою рыбалку они распугают!

— Деда, да хватит тебе рыбы на сто лет вперед, хватит ворчать, — счастливо улыбалась ему внучка.

— А как не ворчать? Доживешь до моих годов, сама поймешь. И что, мне теперь тоже в этих ваших стеклянных «кочерыжках» удить? — он с неодобрением ткнул пальцем в сторону беседок, стоявших на сваях прямо над водой.

— Не, дед, мы тебе здесь же, рядышком, новый, крепкий мостик смастерим, так что далеко ходить не придется, — подошел к нему Игорь и дружески хлопнул старика по плечу.

 

— Ну, раз так, тогда ладно, добро!

— И еще кое-что, дед, — Игорь стал серьезен. — Внучку свою за меня замуж отдадите?

— Да хоть сейчас забирай, надоела уже со своими проектами! — буркнул Григорий Петрович, но в его глазах плескалась радость.

Прошло три года. За это время они полностью рассчитались с банком, а слава об их уютном, душевном уголке природы разнеслась далеко за пределы района. Постепенно, шаг за шагом, они строили новые, более комфортабельные домики, открыли небольшое, но очень популярное кафе, где работали почти исключительно местные жители.

Вероника и Игорь теперь жили в деревне постоянно. Игорь перешел на удаленную работу и все летние месяцы с головой погружался в заботы о базе отдыха, а зимой, как шутил Григорий Петрович, они вдвоем с внучкой «стучали по своим компутерам», планируя новые улучшения.

Сейчас они откладывали деньги на новый, просторный и теплый дом, который собирались построить прямо на участке деда и бабушки, чтобы быть к ним еще ближе.
Верного Шурика не стало год назад, и в деревне наступила непривычная тишина. Но просторный вольер пустовал недолго. В один прекрасный день Григорий Петрович сам привез из города крошечного, виляющего хвостом щенка.

 

— А чего это ты ухмыляешься, Верка? — насупился он, когда внучка не смогла сдержать смех. — Привыкли мы с бабкой к нашему «кабыздоху», а этот, гляди, вроде ничего такой, характером вышел очень похож.

А Лидия Семеновна, неукоснительно соблюдая все предписания врачей, принимая лекарства и придерживаясь здорового питания, чувствовала себя вполне сносно. Она с радостью помогала по мере сил, а по вечерам все вместе они собирались за большим деревянным столом в саду, пили чай с вареньем и смотрели, как зажигаются первые звезды на потемневшем небе.

И в этих простых, тихих вечерах, в тепле семейного очага, в ласковом свете заката, отражавшегося в гладкой поверхности реки, и заключалось их настоящее, выстраданное и такое драгоценное счастье. Оно было соткано из терпения, любви и тихой, негромкой радости, что течет неспешно, как река их детства, в которой теперь купались уже дети новых гостей, и будет течь еще долго-долго, из года в год, из поколения в поколение.

— У мамы от меня какая-то тайна, — сказала Катя мужу сразу после свадьбы. – И я совсем не похожа на отца. Он меня не любит. Да и я его как-то…

Это было правдой. Ничего Катя не могла с собой поделать. Вроде, сколько она себя помнила, столько и знала своего отца, Михаила. И ведь не был он совсем плохим уж отцом. Наверное, даже был хорошим. Возил их с мамой каждое лето на отдых. Водил Катю в свою спортивную школу – папа был тренером по тяжёлой атлетике, а дочку приводил на гимнастику. Хорошо, полезно для здоровья. Красиво. Правда, никто не спрашивал Катю, хочет ли она заниматься художественной гимнастикой. А она не хотела. Даже тренер, Марина Васильевна, сказала отцу.

— Мышцы – дрянь. Не тянутся совсем. Миш, ну не у всех же предрасположенность есть. У Кати с растяжкой плоховато. Отдай на волейбол её, раз уж так тебе приспичило, чтобы девочка спортом занималась.

 

— Тем более надо тянуть, раз не тянутся! – воскликнул Михаил. – Трудности закаляют и укрепляют. Я же не прошу из неё чемпионку лепить. Ради дисциплины и здоровья всё, Марин. Ну а если вдруг и место какое займёт – чем плохо.

В общем, Катя мучилась от боли и тоски на гимнастике. И от собственного несовершенства. А папа был доволен. Почему его не интересовали Катины мучения? Загадка.

Потом, когда она окончила школу – из ненавистной гимнастики она ушла за пару лет до этого, вырвалась – папа был возмущён Катиным выбором института.

— Какой ещё филфак? Что это за факультет вообще такой? Чем ты станешь?

— Миша, не перегибай! Не чем, а кем! – вмешалась мать. – Но в целом папа прав. Что это за абстрактная профессия?

Она иногда вмешивалась. Не так часто, как хотелось бы, но случалось. Вмешивалась и, вроде как, пыталась Катю защитить. Но на деле всё равно всегда была на стороне мужа.
 

— Нет, Лиза! «Кем» можно стать, если профессия полезная. Пользу людям приносит. А тут – ни рыба, ни мясо. В библиотеке, что ли, сидеть будешь?

— Да и буду в библиотеке! И что?

Господи, ну почему?! Почему она совершенно не чувствовала никакого родства с этим человеком?

Там, в библиотеке, в которую Катя и правда пришла, окончив филологический, она и встретила своего будущего мужа. К тому времени отчуждение между ней и отцом стало критичным. Достигло своего максимума. Михаил не скрывал, что презирает Катю. Что ему не нравится её неспортивность, странный, по его мнению, выбор профессии. С женой у Михаила тоже отношения стали натянутыми. Он словно был глобально разочарован и не пытался это скрыть.

Катя, между тем, выросла и часто внимательно изучала себя в зеркале. А потом смотрела на фотографии родителей в молодости. Она не была похожа ни на одного из них. Как такое возможно? И мать, и отец были светленькими, так сказать. Русоволосыми. Мать с серыми, отец – с голубыми глазами. Катя была брюнеткой с карими глазами и каким-то кавказским носом. Ну, или почти кавказским – крупным, с небольшой горбинкой. У родителей носы были славянскими. Что-то тут нечисто…

— Мама, вы что, удочерили меня? – спросила Катя однажды у мамы прямо в лоб.

— Ты что, сошла с ума? – ахнула мать. – Нет конечно! Спроси у своей тётки, как я рожала тебя, чуть не умерла.

— Почему?

 

— Долгий процесс был. Да ещё и родилась ты не маленькой.

— Просто папа меня не любит…

— Да он что-то задурил у нас, да. Как будто никого не любит, и ничего, кроме работы своей. Катюша, ничего не выдумывай. Я тебя очень-очень люблю. За двоих.

Картинка сделана нейросетью

После того разговора Катя больше не задавала матери никаких вопросов. Она встретила Игоря, который был хорошим и скромным парнем. Долго ходил за книгами и стеснялся, но потом всё же позвал Катю на свидание. Они быстро нашли общий язык и понравились друг другу. Через год Катя собралась за Игоря замуж. Свадьба прошла штатно. И даже отец был, правда недолго – сослался на срочную персональную тренировку. И после свадьбы Катя решила поговорить с новоиспечённым мужем. Объявила про тайну.

 

Игорь, при ближайшем рассмотрении, оказался не только скромным. Ещё он был умным и весёлым. Работал в сфере IT, и это в конце девяностых. Сейчас-то да, в кого не ткни пальцем – попадёшь в айтишника. А тогда это была довольно редкая профессия. Денег она приносила не так много, но Игорь свою работу любил.

Услышав Катину речь про тайну и отца, он хмыкнул и сказал:

— Дорогая, о тайнах же надо говорить до свадьбы!

Она засмеялась. Сказано это было так, что стало смешно. Ну, скучно ей в браке точно не будет.

— Игорь, я серьёзно вообще-то!

— Ну, ладно. Давай серьёзно. Ты говорила с родителями?

— Только с мамой.

 

— Что она сказала? Есть у неё тайна? Я так понимаю, ты подозреваешь, что твой отец тебе не родной, так?

— Я сначала и маму подозревала. Ты же видишь, я совсем на них не похожа. Совсем! Но мама меня любит. И я чувствую её родной. Элементарно, когда обнимаю даже. Чувствую родство. А с отцом всю жизнь был какой-то напряг. Он меня мучил всё детство!

Игорь ахнул и вытаращил глаза:

— Мучил?! Что ты имеешь в виду?

Они никуда не поехали после свадьбы. Сидели дома, в квартире Игоря, доставшейся ему от деда с бабушкой. Завтракали остатками свадебного торта, пили кофе. И тут Катя с разговорами о тайнах…

— Он водил меня на гимнастику. А у меня мышцы плохо тянутся. Ужасно больно всё это было! «Зато ребёнок ходит на спорт!» Отец-то сам всю жизнь в спорте. Для него вообще люди, которые не занимаются спортом и выпивают, хоть даже по праздникам – не люди. Филологи для него – тоже не люди. Я иногда думаю, что все для него – не люди, а он один – человек. Сам себе сверхчеловек.

— Так что мама-то сказала? Родной тебе отец?

 

— Говорит, да. Говорит, родной. Но я чувствую…

— Кать, я думаю, тебе надо поменьше об этом думать. Мы поженились, Катюха! Поженились! У нас теперь своя семья.

Через год у Кати с Игорем родился сын, Витя. Назвали в честь отца Игоря. Кстати, нет-нет, да Катя всё равно думала о своей непохожести на родителей. Вот Игорь, например, был похож на свою маму. Сильно. А Катя, наверняка, похожа на своего настоящего отца. Что же это получается? Мама её… нагуляла, что ли?

Сколько Катя знала свою мать, та была исключительно добропорядочной и верной супругой. Нигде не бывала, кроме работы и дома. Работала мама в школе, учителем физики. Кстати, когда Катя поступала в институт, мама тоже была не слишком довольна. Думала, дочка выберет точные науки. И, как всегда, встала на сторону отца. Нет, она не обижала Катю. Но всегда поддерживала отца. Раз отец говорит, что спорт – полезно, значит, так и есть. Если отец говорит, что подружка Юля плохо влияет на Катю, значит так и есть. Папа всегда прав. Катя не понимала маму, но было всё именно так…

Поддерживающая. Верная. Всю жизнь смотрела на отца любящими глазами. Могла нагулять, или нет? Нет! Катя в такое не верила! Или… глаза были не любящими, а виноватыми?

 

Витя у Кати родился, к слову, похожим на неё. Темноволосым, кареглазым. С крупным носом. Нет, что-то тут нечисто. И отец перестал общаться с Катей вообще. Она давно ощущала его чужим, но теперь-то вообще чувствовала его незнакомым. И внук ничего не изменил. Даже не заинтересовал Михаила. Ну разве он может быть на самом деле Катиным отцом?!

Когда Вите было девять лет, к ним без звонка вломилась Катина мама, Лиза, на грани безумия. Был вечер, Катя только что отправила сына спать, и тут в дверь начали звонить, как на пожар. Игорь подскочил и быстро открыл.

— Елизавета Николаевна? Что с вами?!

Мать Кати стояла за дверью в расстёгнутом пальто, надетом на халат, с растрепанной причёской, и с вытаращенными в ужасе глазами.

— Катя дома?

— Дома. Входите. Кто-то умер?

Лиза кивнула, а потом помотала головой. Они провели её в кухню, и там напоили чаем. Чуть оттаяв от горячего чая, Катина мать разрыдалась.

— Ч-ч! Не в голос! Витя спит, ему в школу утром. Что происходит, мам?

— Он… он бросил меня! Нашёл другую, на двадцать лет моложе, и бросил меня!

— Папа ушёл от тебя?

 

— Не ушёл, — она всхлипнула. – Сказал, квартиру будем разменивать. Но так – да, по сути – ушёл. Бросил… меня… столько лет… что я буду одна? Что?!

И снова разрыдалась.

— Мам, скажи, а папа мне родной? – спросила Катя.

Мать вытерла слёзы салфеткой и сказала:

— Разумеется, родной! Что ты придумываешь, Катя? Ты нам любимая родная дочь. Просто вы с папой оба упертые. Не хотите уступать друг другу.

— Мама! Он бросил тебя! А ты его защищаешь?!

— Что я буду делать? Что?! Кому я нужна?

— И на что можно разменять вашу квартиру? – вдруг спросил Игорь. – Почему он вообще собирается её разменивать?

— Когда мы съезжались, то обменяли наши жилплощади. Мою и его. Объединили. Он имеет право. Но что я буду делать без мужа?!

— Ой, да ладно тебе, мам! Кума с возу, кобыле легче.

 

Ей было не слишком жаль мать. Всё-таки она что-то от неё скрывала… какую-то семейную тайну. И все скрывали. И мать, и отец, и тётка по материнской линии. Слишком активно обсуждать свои догадки Катя с ними не могла. Её вообще воспитали так, что старших надо уважать, а не докучать им вопросами. Уважать, любить, помогать.

Мать с отцом развелись и продали квартиру. Мама купила себе однушку на окраине. Катя ездила к ней, помогала переезжать. Страдание Елизаветы было неподдельным, глубоким. Но было твёрдое ощущение, что страдала она не по конкретному человеку, а оплакивала тот факт, что осталась одна. Лизе было уже за шестьдесят. Её вынужденное одиночество было горьким. У дочки своя семья, и у сестры с мужем всё хорошо. А она… осталась совсем одна. Что теперь делать?

Между тем, Катя помогала маме переехать, и разбирая вещи, нашла альбом, в котором увидела фотографии малыша. Или малышки. Она никогда не видела этих фотографий. И почему? Мама возилась на кухне, и Катя хотела крикнуть что-то вроде: «Мама, это я на фото?», как слова застыли у неё в горле. Она открыла очередную страницу, и увидела листок бумаги. Старый листок, на котором что-то было написано от руки. Маминым почерком. Катя воровато оглянулась, не видит ли мама. Почерк был так себе. Сходу и не разобрать.

На странице, где был вложен листок, были фото того же малыша, но уже постарше. Катя присмотрелась. Ребёнок был похож на её Витю в детстве. Такой же носатый и темненький. Нет, это точно она! И тут Катя сделала необъяснимое. То, чего сама от себя не ожидала. Она вытащила листок из альбома, сложила и убрала в карман. А альбом закрыла и засунула на полку, куда подальше. Тщательно загородила другими альбомами и книгами по домашнему хозяйству. Всё было старым, семидесятых годов – Катя глянула год издания в одной книге. Книги были её ровесницами.

Мама была грустна и печальна, Катя не знала, чем ещё ей помочь. Она и так забросила собственную семью, чтобы поддержать мать.

— Хочешь, Витю к тебе привезу? На каникулы?

 

— Привози пока на выходные. Катюша, мне что-то так нехорошо… как будто умираю я.

— Мама! От развода ещё никто не умирал. Всё будет хорошо.

— Ну да, ну да…

— Ты звони, если что.

У мамы долго не было мобильного. Но в две тысячи пятом году Катя всё-таки купила и навязала матери телефон, чтобы быть с ней на связи. Прошло уже три года. Будет мама теперь ей звонить, никуда не денется. Катя была уверена. Отец ушёл, что маме ещё делать?

Но мама звонила редко. Она вдруг решила не страдать по поводу своего развода. Лиза пошла на йогу. И ещё куда-то, и ещё. Начала много гулять. Стала активной пенсионеркой, что очень радовало Катю. Всё было хорошо. Ну… почти. Дело в том, что Катя прочла тот листок из альбома. Прочла внимательно, разбирая каждую букву.

«Вот и остались мы с Катюшей одни. Алекса больше нет…» — было написано на этом листке. Ещё что-то, но это Катя разбирать не стала. Она увидела главное. То, о чем давно подозревала. И когда она это прочла, сердце женщины подпрыгнуло до самого горла.

Катя решительно отправилась в гости к своей тётке, Надежде.

Надя делала холодец и тут же усадила Катю чистить чеснок. Тётка была жутко деловой, и не любила праздношатающихся. Катя от чеснока не отказалась, почистила. И когда Надя забрала у неё горсть белых зубчиков, вдруг спросила:

— Так моего отца звали Алексом?

 

Надя рухнула на табуретку, как подкошенная:

— Она что, всё-таки сказала тебе? – спросила тётка с ужасом.

— Нет. Но ты сказала. И я теперь не отстану!

— Ох…

— Вот тебе и ох! Надя. Ну умоляю тебя! Не ругайся, просто скажи правду. Да? Алекс – это что? Александр?

— Алексан. Он был армянином, наполовину. По отцу. Его не стало, когда тебе было полгода. Алекс болел. Мать знала, к чему всё идет. Но она так долго ждала ребёнка. Ты ведь у неё поздно появилась. В тридцать два года. Вот она и родила, а Алекс тебе недолго порадовался. Совсем недолго.

— Надя, как же так?! Я ведь полжизни спрашивала у неё… — Катя горько заплакала.

— Она и сейчас не признается. Она почти сразу вышла за Мишу. Горевала, но вышла. Он был её старым знакомым, с тех ещё пор, как проходил практику в их школе, и влюбился в молодую учительницу. Его не смущало, что Лиза была замужем. Он всё равно оказывал ей знаки внимания. То цветы принесёт. То открытку пришлёт.

— А отец? Ну, Алекс?

— Алекс ревнивым не был. Посмеивался. Они очень любили друг друга. Очень! Я такой любви и не видела.

— Зачем же она вышла за Михаила? Да ещё так быстро?

 

— Хотела, чтобы у тебя был отец. Ради тебя…

— Ну не знаю! Она так убивается теперь по нему.

— Брось! Ей было страшно потерять статус. Ну и остаться одной непривычно, конечно. Но сейчас-то твоя мама уже вся в делах. Вовсю занялась собой, и забыла о Михаиле давным-давно.

— Надя… а где он… ну…

— Сейчас, поставлю холодец, Юрика озадачу, чтобы следил, и мы с тобой съездим.

Они приехали на кладбище на окраине города. Тётка уверенным шагом протопала прямо к нужной могиле, словно бывала тут, и не раз.

— Ну, вот. Оганесов Алексан Давидович. Ты, надеюсь, маме не скажешь?

— Не скажу. Пусть живёт в своём замке из песка. Ой… а тут всё так ухожено. У него есть ещё дети?

— У него нет никого. Не было уже когда они с твоей мамой познакомились. Он вообще детдомовский. Мама твоя и ухаживает. Я помогаю иногда.

— Все эти годы?

— Ну конечно!

Катя наконец решилась. Она подняла взгляд от ухоженной могилы на памятник. Посмотрела на портрет в овальной рамке и вздрогнула. Она была почти копией молодого мужчины на памятнике. Практически одно лицо. Катя почувствовала влагу на щеках. Она сделала два шага и положила руку на холодный мрамор. Шее тоже стало мокро. Слёзы лились уже градом.

— Здравствуй, папа! – сказала Катя. – Это я. Я выросла уже.

Позади негромко всхлипнула Надя…

Осенний ветер гнал по улице стаи рыжих листьев и звонко барабанил в оконное стекло, пока Алиса, в девичестве Катя, пыталась вставить ключ в замочную скважину. В прихожей пахло сыростью и старым деревом, знакомым и родным запахом детства, который она не вдыхала много лет. Дверь с скрипом поддалась, и Алиса переступила порог опустевшей, но не забытой квартиры.

Пыль танцевала в лучах бледного послеобеденного солнца, льющегося из гостиной. Воздух был неподвижен, густой и спёртый, словно время внутри этих стен замерло в тот самый день, когда её мир раскололся надвое. Она сделала шаг, и её взгляд упал на старую вешалку из тёмного дерева. И внезапно, будто по мановению дьявольской дирижёрской палочки, настоящее рухнуло, уступив место воспоминанию, такому яркому и болезненному, что сердце сжалось в ледяной ком.

Тот день пахнет мокрым асфальтом и жжёной листвой. Двенадцатилетняя Катя, согнувшись под тяжестью рюкзака, набитого учебниками, влетает в прихожую, сбрасывая на ходу промокшие ботинки. И замирает на месте, словно врезавшись в невидимое стекло.

На вешалке, на привычном крючке, висит мамино пальто — серое, добротное, пахнущее домом и работой. Рядом, аккуратными парами, стоят её сапоги. Катя моргает, пытаясь осознать нестыковку. Так не бывает. В это время мама, Ольга Николаевна, всегда на работе. Её не должно быть дома ещё как минимум три часа.

 

Тревога, острая и колючая, как игла дикобраза, впивается в самое подреберье. Девочка, стараясь не шуметь, пробирается в гостиную.

Полусумрак. Горит лишь маленький торшер у дивана. И на этом диване, нераздевшись, в той самой юбке и кофточке, в которых ушла утром, лежит мать. Она отвернулась лицом к стене, и лишь по напряжённому контуру её плеч Катя понимает — мама не спит.

— Мам? — тихо, почти шёпотом, calls out дочь.
Молчание.
— Ма-ам? — голос дрожит.

Плечи на диване вздрагивают. Медленно, будто с невероятным усилием, Ольга Николаевна поворачивает голову. Её лицо залито слезами, которые она, видимо, старательно вытирала, размазав тушь по воспалённым векам. Глаза заплывшие, красные, чужие.

— Ты… заболела? — выдавливает из себя Катя, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Мать не отвечает. Она смотрит сквозь дочь, в какую-то свою бездну горя, и снова отворачивается к стене, делая ясный, чёткий жест — оставь меня. Уйди.

 

Катя ещё минуту стоит в полной растерянности, потом, задохнувшись от нахлынувших непонятных чувств, пятясь, выходит из комнаты. В горле стоит плотный, горячий ком. Она идёт на кухню, потому что больше не знает, куда себя деть. Автоматически достаёт из холодильника творог, наливает в стакан молока. Но есть не хочется. В животе тяжело и пусто одновременно.

Она уже допивает чай, когда на кухню, шатаясь, как лунатик, входит мама. Садится за стол, и всё её тело вдруг сковывает мелкая, частая дрожь, будто её бьёт озноб в тёплой, уютной кухне.

— Сейчас, я тебе горячего… — Катя взрывается действием, хватает заварочный чайник, заваривает свежий чай, наливает в мамину любимую кружку с васильками, сыплет две ложки сахара — точно знает, что мама пьёт очень сладкий, когда нервничает. Ставит чашку перед ней. — Может, парацетамол? Аспирин?

— Не надо, — звук вырывается из маминых губ хрипло, приглушённо, будто пробиваясь сквозь толщу воды.

Она обхватывает ладонями горячую кружку, бессознательно пытаясь согреть ледяные, непослушные пальцы.

— Мам, что случилось? Скажи, пожалуйста, — голос Кати становится тоньше, в нём слышится детский испуг.

 

Но мать снова уходит в себя. Её молчание становится звенящим, густым, давящим. Она берёт ложку и начинает размешивать чай. Сначала медленно, почти лениво. Потом быстрее. Ещё быстрее. Ложка начинает яростно биться о фарфор, издавая пронзительный, судорожный лязг. Чаек взбивается в коричневую бурю, волны его вот-вот перехлестнут через край. Лицо Ольги Николаевны абсолютно пустое, будто вся её душа ушла в это безумное, истеричное размешивание.

— Мама, хватит! Прекрати! — взвизгивает Катя, вскакивая.

От резкого крика рука матери дёргается, и кипяток фонтаном выплёскивается на её руку и на стол. Она с тихим стоном отдёргивает обожжённую кожу, чуть не опрокидывая чашку. На столе растекается тёмное, липкое озеро.

— Я вытру! — Катя бросается к раковине, хватает тряпку, начинает судорожно промокать лужу, сметая на пол крошки, капли, свои собственные слёзы.

И в этот момент, сквозь шум крови в ушах, она слышит тихий, сорванный, абсолютно безнадёжный голос:

— Папа ушёл.

Катя замирает с мокрой тряпкой в руке. Мир сужается до точки.

— Он совсем ушёл, — повторяет мать, и эти слова падают, как камни. Она упирается локтями в липкий стол, закрывает лицо руками, и из её груди вырывается звук, который невозможно забыть — низкий, животный, полный такого отчаяния, что Кате хочется зажать уши и бежать. — К другой… Ушёл к другой женщине.

 

И тут всё паззлы в голове Кати с грохотом складываются в единую, уродливую картину. Вечные тихие ссоры за закрытой дверью спальни. Натянутые улытки за ужином. Папа, который всё чаще задерживается на «работе». Его absent-minded взгляд, устремлённый куда-то поверх маминой головы. И её собственная, тайная детская уверенность: мама некрасива.

Она не красит губы, не тушует ресницы, её одежда — это море серого, чёрного, коричневого. Практичная, удобная, безликая. Волосы, цвета пшеницы, она всегда туго закалывает в гладкий узел на затылке. А вот мама её лучшей подруги, Светки, — совсем другая. Яркая, как попугай. Мария Викторовна. Она и дома ходит в роскошном алом халате, расшитом золотыми розами. Её волосы всегда уложены в игривые локоны, на лице — лёгкий makeup, подчёркивающий насмешливые, соблазнительные глаза. Когда она проходила по комнате, за ней струился шлейф дорогих духов и ощущение праздника.

Катя вспомнила, как однажды они делали уроки у Светки, и с работы пришёл её папа. Он нёс огромный букет ирисов и сиял, как новенький пятак.

— Привет, красавицы! — громко, радостно крикнул он, заходя в комнату.

И тут же из кухни выпорхнула Мария Викторовна, подбежала к нему на высоких каблуках и звонко, сочно поцеловала в самые губы. Катя тогда смутилась и прошептала Светке:
— У вас день рождения?
— Нет, с чего ты взяла?
— А цветы? — не унималась Катя.
— А, это? Папа часто просто так дарит. Без повода.

 

Катя тогда с горечью подумала, что её папа дарит цветы только два раза в год: на Восьмое марта и на день рождения. И то, кажется, по обязанности.

И теперь, глядя на содрогающуюся в рыданиях мать, она всё поняла. Папа не любил маму. Он полюбил другую. Наверняка такую же яркую, ухоженную, пахнущую дорогим парфюмом, как Мария Викторовна. А её мама… её мама была серой мышкой. И если бы она старалась, если бы красила губы, носила красивые халаты…

Катя на мгновение попыталась представить маму в алом шелку, с распущенными по плечам вьющимися волосами, с алыми, набухшими от помады губами, тянущимися, чтобы чмокнуть папу в щёку. Картина вышла настолько чужой, нелепой и пугающей, что девочка непроизвольно вздрогнула. Нет. Это было бы невыносимо. Это была бы не её мама.

— А я? — тихо, испуганно спросила Катя, и её голос прозвучал как щебет птенца, выброшенного из гнезда. — Меня он тоже разлюбил? Ведь я на тебя похожа…

Папа всегда говорил, что она — вылитая мать. Значит, и она такая же невзрачная, скучная, недостойная любви. Если родной отец мог так поступить, то что же ждать от остального мира?

Мама не ответила. Её молчание было красноречивее любых слов.

 

Папа не вернулся. Ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю. Через два месяца мама, осунувшаяся, постаревшая на десять лет, объявила:
— Мы переезжаем.
— Куда? — сердце Кати упало в пятки.
— Снимаем квартиру. Мы разводимся. Эта — служебная, с завода. Она твоего отца. Он… купил нам однокомнатную. Собирай свои вещи.

Гром среди ясного неба. Катя взбунтовалась: «Никуда я не поеду! Останусь с папой! А как же школа? А Светка? Я не хочу уезжать!»

— Хватит! — вдруг резко, срываясь на крик, крикнула мать. Её лицо покрылось багровыми пятнами. — Ты не останешься с ним! Он будет жить здесь… с другой!

В её глазах стояли слёзы бессильной ярости и обиды. Катя отступила, shocked. Мама никогда на неё не кричала. Мир перевернулся, и мама изменилась вместе с ним. Всё внутри Кати рвалось на части, но она была всего лишь ребёнком, неспособным что-либо изменить.

Новая жизнь в однокомнатной клетушке на окраине города была похожа на долгое, серое, унылое похмелье. Мама спала на скрипучей кровати, Катя — на жёстком, узком диванчике, который впивался в бока пружинами. Уроки делали по очереди на кухне. Первое время Катя ездила к Светке, украдкой проходила мимо своего старого дома, задирая голову, чтобы увидеть свет в окнах. Однажды она даже увидела тень отца. Но зайти не решилась. Там теперь был чужой мир, пахнущий чужими духами. Вскоре она и эти поездки прекратила, замкнувшись в себе. В новой школе подруг она не нашла.

 

С отцом она встретилась спустя годы. После школы, поступив на заочное и устроившись на работу, она познакомилась с Артёмом. Молодой, настойчивый, уверенный в себе. Через полгода она переехала к нему. Мама отпустила её безропотно, и Кате почудилось в этом даже облегчение — мама так и не оправилась после удара, превратившись в вечно ноющую, разочарованную во всём женщину.

Как-то раз, гуляя с Артёмом по центру, она показала ему тот самый дом.
— Мой бывший, — буркнула она.
Артём стал расспрашивать, и ей пришлось выложить всю историю.

— И с тех пор не виделась? Да мы же прямо здесь! Давай зайдём! — азартно предложил он.
— Нет! Мама счтет это предательством.
— А ты не говори. Разве не интересно взглянуть на ту, ради которой он всё бросил?

Упершись, он всё же уговорил её. Дверь открыла женщина. Молодая, симпатичная, но… совсем не такая, как Катя ожидала. Ни намёка на гламурную Марию Викторовну. Перед ней стояла женщина в простых джинсах и белой футболке, без косметики, с чуть растрёпанными русыми волосами. Усталое, но милое лицо.

— Вам кого? — удивлённо спросила она.
— К отцу. К Дмитрию Александровичу, — прошептала Катя.
— О… — женщина окинула взглядом Артёма. — Я думала, у Дмитрия одна дочь.
— Это мой… молодой человек, — смутилась Катя.
— Ну, проходите. Дим, к тебе! — крикнула она через плечо.

 

Из комнаты вышел отец. Катя узнала его сразу, хотя он сильно сдал: поседел, ссутулился, взгляд был усталым и потухшим. Он несколько секунд щурился, вглядываясь в её черты, и вдруг лицо его дрогнуло.
— Катька? Боже мой… Какая же ты взрослая…

Они неловко замерли посреди прихожей, не зная, что делать дальше, пока женщина — Вероника — не пригласила всех в комнату. Она ушла на кухню, а отец начал расспрашивать о маме. Катя отвечала односложно, сжавшись. Потом он завел разговор об учёбе, о работе.

За чаем Вероника была приветлива, отец не сводил с Кати глаз и вдруг сказал, глотая слова:
— Ты вся в неё… в мать. Она была очень красивой. Очень…

И в его голосе Катя безошибочно уловила ноты горького, непоправимого сожаления. Уходя, Вероника вежливо сказала: «Заходите ещё».

— Ну вот, а ты боялась, — сказал Артём на улице. — А женщина он нормальная, простая. И отец твой, по-моему, рад был.

— Зря мы пришли, — мрачно ответила Катя.

Квартира почти не изменилась, но была какая-то… бездушная. И всё в ней кричало о несправедливости: пока они с мамой ютились в съёмной норке, он жил здесь, в уюте и spacious rooms. Она ничего не сказала матери и дала себе слово больше не переступать этот порог.

Она нарушила его через год. Артём сделал ей предложение. Она не хотела звать отца на свадьбу, но Артём настоял: надо сказать. Хотя бы из приличия.

 

Дверь открыла та же Вероника. Но на этот раз её лицо было каменным. Она не улыбнулась, не пригласила войти, осталась стоять в проёме.

— Папа дома? — спросила Катя, уже чувствуя ледяную тяжесть на душе.
— Его нет, — сухо ответила Вероника. — Он умер. Два месяца назад.

У Кати подкосились ноги. Мир поплыл.
— Как?.. Почему… Почему вы нам не сообщили?!
— Было не до того. Всё случилось внезапно, — её голос был ровным, без единой эмоции.
— Не до того?! Чтобы позвать на похороны родную дочь?! — взорвалась Катя.
— Думаю, тебе больше не стоит сюда приходить, — отрезала Вероника и захлопнула дверь прямо перед её носом.

Катя шла домой, не чувствуя под ногами земли. Прошлый визит, та приветливая женщина, и вот это — ледяная стена. Дома она, рыдая, рассказала всё Артёму.

— Странно… Может, так горе на ней отразилось? — предположил он.

Спустя несколько недель после свадьбы он вернулся к этому разговору.
— Слушай, если он умер недавно и завещания не оставил, ты — наследница. Прямая. Квартира уже давно должна была перейти в его собственность.

— И что? — устало спросила Алиса.
— Как что? Надо подавать заявление нотариусу! Ты имеешь право на долю, если не на всю квартиру! У них, вроде, детей не было?

 

Артём уговорил её съездить ещё раз. Но в квартире никто не открыл. Вышла соседка, та самая, тётя Маша, которая когда-то угощала Катю пряниками.
— Вам кого? — буркнула она.
— Веронику. Мы ищем Веронику.
— А я почём знаю? Нет её тут. И вас тут не стояло, — женщина нервно оглянулась.
— Тётя Маша, вы меня не узнаёте? Я Катя, дочь Дмитрия Александровича…
— Не знаю я вас! Проваливайте, а то милицию вызову! — и её дверь тоже захлопнулась.

В нотариальной конторе им холодно сообщили, что срок вступления в наследство истёк.
— Как?! Его жена сказала, что он умер два месяца назад! — возмутилась Катя.
— Свидетельство о смерти выдано более семи месяцев назад, — парировал нотариус. — Вы можете обратиться в суд, но шансов восстановить срок, по всей видимости, нет.

И Катя, к раздражению Артёма, наотрез отказалась судиться.
— Не нужна мне эта квартира. Никогда.

Через месяц Артём узнал, что Вероника моментально продала квартиру и исчезла.
— Ты ходил туда? Зачем? Мы же договорились! — взорвалась Алиса.
— Думал, вернулась… Но там уже другие живут. Какая же аферистка! Обманула тебя, обошла закон… Мне даже кажется, — понизил он голос, — что с его смертью не всё чисто. Слишком быстро он умер после нашего визита. Испугалась, что наследство упустит.

 

Они чуть не поссорились. Катя кричала, что он не имел права, что всё это бесполезно и только бередит старые раны.

— Я просила тебя оставить всё как есть! Ничего уже не вернёшь! Жаль отца, да. Но он сам сделал свой выбор…

Она вспомнила его виноватый, потерянный взгляд за чайным столом. Не свяжись он с этой Вероникой, не брось их — был бы жив. Вломилась эта женщина в их жизнь, как варвар, всё разрушила, забрала его жизнь, его квартиру, его деньги. Оставив после себя лишь выжженное поле и тишину.

Они с Артёмом купили квартиру в ипотеку. И когда оформляли документы, он настоял, чтобы она была записана только на неё.
— На всякий случай. Чтобы ни у каких вероник больше не возникло соблазна. Это твоё и наших будущих детей. Наше наследство. Настоящее.

Алиса стояла в центре пустой гостиной своего детства. Пыль оседала на её пальто. Она обвела взглядом голые стены, за которыми остались призраки смеха, ссор, запахов домашней стряпни и сломанных жизней. Она пришла сюда, движимая смутным чувством долга, желанием… что? Обвинить стены? Найти ответы?

Но стены молчали. Они хранили свою тайну. Тайну ушедшей любви, горького предательства, чужой жадности и тишины, которая оказалась самым страшным наследством.

Она повернулась и вышла, уже навсегда, притворив за собой дверь. Спускаясь по лестнице, Алиса поняла, что единственное, что ей действительно досталось от отца, — это урок. Урок того, как не надо жить. И как надо — крепко держаться за руки тех, кто тебя действительно любит, и строить своё, настоящее, прочное наследство. Не из бетона и кирпича, а из доверия, верности и тишины, которая бывает только в доме, где царит покой.

Тот сентябрьский день 1931 года на Кубани был по-летнему щедрым на солнце. Воздух, густой и сладкий от запаха спелых яблок и пыльной полыни, колыхался над станицей. Пыль, поднятая копытами проехавшего табуна, медленно оседала на плетни и крыши хат. В этой звенящей, словно натянутая струна, тишине разговор двух женщин прозвучал особенно резко.

– Варька, ты хоть стираешь свою косынку, али у тебя их несколько одинаковых? – Зинаида Петровна, полная женщина с усталым лицом, прищурилась, всматриваясь в яркое пятно, приближавшееся по улице.

– Тебе что за дело? – остановилась напротив нее девушка, и взгляд ее, цвета грозовой тучи, вызывающе скользнул по лицу собеседницы.

– Интересно, чего ты ходишь в одной и той же косынке, да еще и красного цвета? Будто павы важная, всех ею слепишь.

– Это цвет победы и революции, ясно тебе, глупая ты баба? В нем душа горит, а у тебя твоя серая тряпица, как и мысли, выцвела.

 

– Ах ты ж, шельма эдакая! – только и смогла вымолвить Зинаида Петровна, сокрушенно качая головой. Махнув рукой, она торопливо зашла в свой двор. Связываться с этой перечницей себе дороже. Язык у девки был отточен, словно бритва, а ее серые, почти черные глаза смотрели с такой ледяной уверенностью, что по спине пробегал холодок.

Варвара, а для станицы – просто Варька, появилась здесь вместе с красноармейцами и с тех пор стала их правой рукой. Худая, жилистая, с горящими фанатичным огнем глазами, она с неистовой энергией взялась за коллективизацию. Бывшие белогвардейцы, зажиточные казаки, крепкие хозяева, имеющие добротные угодья – все они автоматически превращались во врагов новой колхозной жизни. Ее собственный отец, седой казак Степан, пытался вразумить дочь, уговаривал хотя бы одностаничников не трогать, но его слова разбивались о глухую стену ее убеждений.

С каким-то ликующим, почти радостным ожесточением появлялась она во дворах раскулаченных, лично следя, чтобы в убогую телегу, что увозила семьи в неизвестность, за Урал, не попало ничего лишнего. И каждый раз, когда подвода, скрипя колесами, выбиралась на большую дорогу, Варвара снимала свою алую косынку и медленно, с насмешливым торжеством, махала ею вслед увозимым в небытие.

Как-то раз, возвращаясь со собрания, она столкнулась с двумя всадниками.
– Варвара, скажи, где семья Еременко проживают? – один из мужчин, Григорий, спрыгнул с коня и подошел к ней.

– Что, Гришка, и на них приказ пришел? – в ее голосе прозвучала неподдельная радость.

 

– Никого не обойдет стороной Советская справедливость. В свое время они нажились, вот и пущай теперь добром с простым народом делятся.

– Пойдем, провожу. Еще вчера бы пора их прищучить.

Привычным жестом поправив на голове яркий шелк, она бодро зашагала в сторону опрятной хаты под камышовой крышей. Эту семью следовало раскулачить в числе первых, но отец встал горой за своего кума. Разве это аргумент? Старые, отжившие свое связи. Бога нет, и все эти обряды – пережиток темного прошлого.

– Дядя Вася! – громко крикнула она, с силой распахнув калитку и отгоняя ногой агрессивного гуся.

– Здорово, дочка, – на пороге появился крепкий, еще не старый мужчина. Он вытирал руки о холщовое полотенце, и от него пахло дымком и свежим мясом.

– Чем занят? – ехидно осведомилась Варька.

– Порося зарезал, сало засаливаю. К осени готовлюсь.

– Порося это хорошо… – ее тонкая губа изогнулась в усмешке. – А я к тебе гостей привела. Гришка!

Из-за плетня тут же показались Григорий с напарником. Молча, избегая смотреть в глаза хозяину, Григорий достал из потрепанного пиджака смятый лист бумаги.
– Здравствуйте, товарищ Еременко Василий Кузьмич. У нас есть приказ…

 

Василий, грамотный, взял документ. Лицо его посерело, а в карих, всегда добрых глазах потемнело. По загорелой щеке, не сдерживаясь, скатилась слеза. Он знал, что этот день настанет, хоть кум Степан и клялся, что отстоит их. Но не уберег. Не уберег от собственной дочери. В предчувствии беды он забил почти всю скотину, оставив лишь старую клячу да пару кур, но и это не помогло.

– И что же вы хотите у меня забрать, скажи на милость, дочка? – обернулся он к Варваре, и в его голосе звучала не злоба, а глубокая, вселенская усталость.

– Не дочка я тебе, забудь, что с моим отцом меня крестил, и крест на груди я давно не ношу. Знаю я, дядя Вася, где твое добро. На лесной опушке сколотил строение, там двух лошадей держишь, а в стойле у себя оставил лишь одну старую клячу. Гусей твоих, кур и уток мы забираем в колхоз. Три часа вам на сборы.

– Да побойся бога, какие три часа? Мы же собраться не успеем…

– А что ты брать собрался, дядя Вася? – уперев руки в боки, Варя вызывающе приподняла бровь. – Неужто свое добро нажитое решил с собой прихватить? Не надейся, все пойдет на нужды бедного населения.

– И куда мы? Куда мы с детьми поедем? Зима на носу…

– А мне какая печаль? Собирайся. Где твои домашние?

 

В этот момент во двор, ведя за руки детей, вошла его жена Мария. Увидев незваных гостей и лицо мужа, она замерла.
– Вася, а что происходит?

– Собирайся, Маша, уезжаем мы из родной хаты, видишь, крестница удружила…

– Варя, как же так? – с отчаянным криком женщина бросилась к девушке, но та грубо оттолкнула ее.

– Телегу я запрягу сама, помогу уж, напоследок! – злобно прошипела она.

– Почему ты такая злая, Варвара? – прошептала Мария, прижимая к себе перепуганных детей.

– Я не злая, я справедливость восстанавливаю.

Василий увел жену и детей в хату. Справедливость… Что это такое? Вот его сосед, Павел, всю жизнь пропивал последнее, на шее у стариков родителей сидел. Василий хотел помочь, предложил работу, так тот и вовсе запил. А они с Марией с первыми петухами вставали, в любую погоду работали, не разгибая спины. Хату новую из самана поставили, сарай для скотины выстроили. Копеечка в доме водилась, детей в чистоте и сытости растили. И за что теперь они – враги? За труд? За усердие?

Собирались быстро и молча. Мария, женщина прозорливая, давно сшила в старые, потертые пальтишки потайные карманы, куда и убрала немного денег и самые ценные мелкие вещи. Когда стали грузить узелки на телегу, Варвара, стоявшая рядом с запряженной клячей, совала свой нос в каждый сверток, вытаскивая все, что казалось ей излишеством: новые валенки, теплые платки, добротные рубахи. Все это летело в пыль. Иконы, бережно завернутые Марией в холстину, она с презрением швырнула под ноги.

 

– Что ты делаешь, Варька! – не выдержал Василий.

– А ты попробуй, подбери, – она бросила взгляд на Григория, и тот безучастно достал из кобуры револьвер. Василий отвернулся, чтобы не видеть торжествующего лица крестницы.

– Держите приказ, – Григорий протянул бумагу. – Здесь указано место вашего назначения, вы должны туда прибыть и обязательно отметиться. В Ростове-на-Дону вы на станции сядете в поезд. Лошадь и телегу отдадите дежурному.

Телега, скрипя, тронулась с места. Варвара стояла посреди дороги, и алая косынка в ее руке развевалась, как победоносное знамя, провожая в никуда тех, кто когда-то был ей родным.

Их путь оказался долгим и беспощадным. Сперва в дороге заболел маленький Дмитрий. Он слабел на глазах, его бил кашель, тело пылало в жару. В Саратове их высадили, но до больницы мальчика донести не успели… Мария, не перенесшая потери сына, словно окаменела от горя, а потом, на одной из бесчисленных станций, сорвалась с платформы прямо под колеса проходящего состава… Василий, сжимая в объятиях плачущую Дашу, втолкнул ее в вагон, сам не в силах сдержать рыданий. Теперь их осталось двое.

– Папа, ты не покидай меня, ладно? Мне так страшно! – всхлипывала девочка, прижимаясь к отцу.

– Не покину, доченька, я всегда буду с тобой рядом… – шептал он, гладя ее по волосам.

Но ближе к Златоусту Василий стал задыхаться. Лицо его посинело, он хватал ртом воздух, судорожно сжимая грудь.
– Папа, что с тобой, папа? Помогите, ну кто-нибудь!

 

К ним подошел мужчина и велел Даше отойти. Она, покорная, отошла в угол вагона, забилась там и с ужасом смотрела, как незнакомец пытается помочь отцу.
– Иди сюда, милая, – молодая женщина с добрым, усталым лицом подозвала ее. – Садись рядышком со мной, я тебя согрею, дрожишь вся… Как тебя зовут?

– Даша, – прошептала девочка.

– Как мою дочку. А меня зовут Леной.

Она обняла ее, и это тепло, казалось, было единственным, что осталось в ледяном мире. Даша не помнила, сколько прошло времени. Мужчина, помогавший отцу, подошел и снял кепку.
– Скоро будет станция, тело заберут.

Лена лишь крепче сжала девочку в объятиях, и та, изможденная горем, наконец, уснула. Проснулась она от толчка – поезд трогался. Вскочив, Даша бросилась на свое место. Оно было пустым. Лишь два узелка лежали в углу.

– Даша, бери свои вещи, идем ко мне, – Лена взяла ее за руку. – Нет его больше, Дашенька, нет.

Когда на очередной станции дежурный составлял списки, Лена, потерявшая в этой дороге свою собственную десятилетнюю дочь, назвала Дашу ее именем. Так Дарья Еременко официально перестала существовать, обретя новую мать и шанс на жизнь. Они стали друг для друга спасением, двумя одинокими душами, нашедшими опору в бушующем море жестокости.

 

Даша навсегда возненавидела красный цвет. Он был для нее цветом потери, цветом крови, цветом той косынки, что весело махала им вслед. Но этот цвет преследовал ее повсюду: в алых скатертях кабинетов, в кумачовых знаменах, в поблескивающих переплетах папок.

С Леной они добрались до Челябинской области, их поселили в небольшом поселке. Лена, знавшая толк в хозяйстве, устроилась работать на скотный двор. Здесь, среди таких же, как они, сосланных, никто не дразнил Дашу, когда она пошла в школу. Суженные морозом уральские зори и долгие, снежные зимы были непривычны и тяжелы для выросшей под южным солнцем девочки, но Лена своим спокойствием и любовью согревала ее.

Она работала не покладая рук, поднимала Дашу, сделала все, чтобы та получила образование. Но судьба вновь нанесла удар: когда Даше было семнадцать, Лена, поскользнувшись в коровнике, неудачно упала и разбила голову… А спустя несколько месяцев громкоговорители по всему поселку объявили о начале войны.

Осиротев во второй раз, Даша уехала в город и устроилась на завод. Там она встретила своего будущего мужа, Никиту Воробьева, ровесника, такого же молодого и испуганного, но с твердым огоньком в глазах. Они полюбили друг друга, и даже после изматывающей двенадцатичасовой смены находили силы для недолгих прогулок. Вскоре после того, как Никите исполнилось восемнадцать, он сделал ей предложение. Они поженились, получили комнату в бараке, и так началась их общая жизнь. В его любви и поддержке Даша нашла ту опору, которая помогла ей не сломаться. Но по ночам ее по-прежнему преследовал образ девки в красной косынке.

В 1945 году, в день всеобщего ликования, когда закончилась война, Даша узнала, что ждет ребенка.
– Даша, этот ребенок будет счастливым! Мы все сделаем для его счастья, слышишь? – радовался Никита, обнимая ее.

– Мы сможем быть счастливы, Никита, я тоже в это верю. Но если бы ты знал, как скучаю я по родному дому… Вот бы хоть разок туда приехать…

– Мы обязательно туда приедем, и деток наших привезем! – клялся он. Никита и сам был из высланной кубанской семьи, и его мать, Ольга, так же тосковала по теплым краям.

 

Первым родился мальчик, которого назвали Василием, в честь отца Даши. Год спустя на свет появился второй сын, Николай, названный в память о деде Никиты. Даша с головой окунулась в материнские хлопоты. Жизнь потихоньку налаживалась, им дали две комнаты в коммуналке. Мечта о возвращении тлела в сердце, но была несбыточной. До поры.

Перелом наступил в 1957 году. Мать Никиты, Ольга, женщина напористая и решительная, добилась-таки реабилитации и разрешения на возвращение. К тому же у старшего внука, Василия, начались серьезные проблемы с легкими, и врачи в один голос советовали сменить суровый уральский климат на мягкий кубанский. Теперь ничто не мешало их отъезду. Ольга через дальних родственников выяснила, что их родная хата в кубанской станице цела и в ней живет ее племянник.

– У нас есть жилье, а это самое главное. Ну что, молодежь, не боитесь начинать жизнь заново? – спросила она, показывая долгожданные документы.

– Мама Оля, не впервой ведь, – улыбнулась Даша. – Главное, чтобы Васеньке это пошло на пользу.

В сентябре 1957 года семья Воробьевых сошла с поезда на кубанской земле. Воздух, напоенный запахом скошенной пшеницы и нагретой солнцем земли, показался Даше самым дорогим ароматом на свете. Они поселились в просторной хате Ольги, так похожей на ту, что когда-то построил ее отец.

– Как тут все изменилось, – вздыхала Ольга, оглядывая двор. – Ну ничего, руки и голова нам на что? Жить будем, все обустроим!

– Я бы очень хотела поехать в станицу, где родилась… Я скучаю по тем местам, хоть и маленькая была, хоть и целых 26 лет прошло, но я все помню…

– Оставляй внуков, поезжайте с Никитой. Авось, одним днем обернетесь.

Они выехали на рассвете. Даша с волнением вглядывалась в знакомые и в то же время чужие пейзажи. Родная станица разрослась, но ее очертания угадывались. Свой дом она едва узнала – если бы не пожилая соседка, косившая сено у плетня, прошла бы мимо.

– Вы не помните меня? Я Даша Еременко.

 

– Ииии, – протянула женщина, пристально всматриваясь. – Да как же узнать-то, милая? Ты же сопливой девчонкой была, а теперь вон какая дивчина, красивая и рослая.

– Живет кто там? – с замиранием сердца спросила Даша, кивнув на хату.

– Красная косынка.

– Что – Красная косынка?

– Ну Варька, ее же Красной косынкой кличут, хотя она ее после смерти отца не носит…

– Дядя Степан умер?

– Ага, порешил себя. Вот аккурат через два года после вашей ссылки, когда станицу на Черную доску занесли, револьвер в себя направил. Вот Варька и сняла красную косынку, а как звали ее по этой тряпице, так и кличут до сих пор.

Даша попросила Никиту остаться, а сама, сделав глубокий вдох, направилась к родному порогу. Калитка отворилась с привычным скрипом. Двор был неухожен, зарос бурьяном, хата покосилась, ставни висели косо.

– Кто здесь? – на пороге появилась женщина лет пятидесяти, с огрубевшим лицом и потухшим взглядом. Даша с трудом узнала в ней ту самую, лихую Варьку.

– Варвара? – тихо спросила она.

– Ну я, а чего надо? – женщина вытирала руки о грязный фартук, ее движения были медленными, уставшими.

– Я Даша… Еременко Даша.. Помнишь меня?

Женщина отшатнулась, будто увидела призрак, и схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
– Не может быть!

 

– Отчего же? Вот я перед тобой, жива-здорова. А где твоя красная косынка, Варя? Цвет победы и революции?

– Зайди в хату, – буркнула Варвара. – Вон уже, любопытные собираются, им дай только повод языками почесать.

Даша переступила порог. Внутри было бедно, грязно и холодно. Запах старости и заброшенности витал в воздухе.

– Да… Все валится и рушится. Чего, твой мужик поправить не может?

– А нет у меня мужика! – Варя мотнула головой к полке, где стояла пол-литровая бутыль с мутной жидкостью. – Выпьешь?

– Нет, спасибо, я не пью.

– Болеешь? – с какой-то жалкой надеждой посмотрела на нее Варвара.

– Нет, просто не люблю, у нас в семье никто не пьет.

– Да ладно! – хрипло рассмеялась Варвара. – Будто я не помню, как дядя Вася за воротник закладывал на гулянках.

– Я про другую семью говорю, – Даша села на лавку. – Я говорю про своих детей, про мужа и его родственников.

– Замужем, значит… Везет, – тяжело вздохнула Варя. – А я вот не замужем и никогда уже не выйду. Сгубила мою молодость красная косынка.

– О чем ты?

– Да о том же… Когда вас сослали, отец от меня отказался. Раздал все добро, в хату поселил мою старшую сестру, а меня выставил вон. Я же сюда и пришла жить, все равно хата пустует. Думала, бабье счастье найду, да шарахались о меня мужики как черт от ладана. Работала, не покладая рук, верой и правдой партии служила… А когда станицу на Черную доску внесли и голод пошел, когда моя племянница с голоду пухнула, отец проклял и меня, и мою косынку, и тех, кто довел станицу до такого. Он пустил себе пулю на моих глазах. Вот тогда я и сняла красную косынку, сменив ее на черную. Время шло, все наладилось, но люди помнили. Помнили все. И по сей день шарахаются.

 

– Совесть не мучает? – тихо спросила Даша.

Варвара не ответила, лишь налила себе полный стакан и залпом выпила.
– Как крестный? – хрипло спросила она, вытирая губы.

– Что? Какой крестный? Ты же от всего отказалась! Нет у тебя ни веры, ни креста на тебе, и крестного у тебя тоже нет. Слышишь? Он умер, не доехав три станции до места назначения. Не выдержало его сердце потери сына и жены.

– А что случилось с Машей и Митенькой? – удивилась Варвара, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее изумление.

– Померли они… Я одна осталась. Меня приютила одинокая женщина, и мы с ней прошли через все трудности, но я смогла расправить крылья. У меня теперь есть семья, муж, двое детей… И я вернулась на родину.

– Мне освободить дом? Ты скажи, только дай мне время, – глухо проговорила Варвара.

– Не стоит, – Даша поднялась и пошла к выходу. На пороге она обернулась. – Ты его заслужила своей красной косынкой.

Варвара посмотрела на нее долгим, пустым взглядом, в котором не было ни злобы, ни раскаяния – лишь пыльная пустота запустения. Даша вышла, закрыв за собой калитку, и больше никогда не возвращалась в отчий дом.

 

Эпилог

Даша больше не вспоминала о том визите. Она жила полной жизнью на земле, которая стала для нее новой родиной. Сыновья, Василий и Николай, окрепли на кубанском солнце, болезни отступили. Они росли, учились, впитывая запахи степи и тепло родительской любви. Даша работала, рука об руку с Никитой они строили свое счастье – тихое, прочное, выстраданное. Оно заключалось не в богатстве, а в мире за столом, в смехе детей, в спокойном дыхании спящего мужа, в осознании того, что ее собственный дом – это крепость, построенная на любви, а не на страхе и ненависти.

Иногда, глядя на алый закат над полями, она думала о той, другой судьбе. Одинокой, затерянной в пыльном забвении, умершей в безвестности и никому не нужной. И в эти мгновения она особенно крепко обнимала своих детей, понимая, что самое страшное наказание для жестокости – не месть, а способность прожить долгую, достойную и счастливую жизнь, озаряя светом тех, кто рядом. Ее жизнь стала тихим, но несокрушимым ответом на всю ту боль, что ей пришлось пережить, – ответом, в котором не было места злобе, а лишь бесконечная, побеждающая всякую тьму благодарность за каждый новый день.

Жаркий воздух Кубани лета 1943 года был густым и сладким от пыли с полей и запаха спелых яблок. Он словно застыл между белыми хатами, не шелохнувшись, и только над железной дорогой дрожал прозрачный маревый столб. В такой зной даже куры прятались в тени, и казалось, весь мир замер в тяжком ожидании.

— Слыхала, Зоя, шо там ближе станции? Ох, ох, вот страсти-то, вот кошмар несусветный! — соседка Валентина, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, забежала во двор, опираясь о косяк двери. Ее косынка съехала набок, и влажные пряди волн липли ко лбу.

— Не слыхала, а чего такое? Ну гудок паровоза слышала, даже несколько, длинных, протяжных, будто стонут они, а не гудят. Но уж привыкла к ним, железка же рядом, — отозвалась Зоя, отрывая взгляд от грядки, где она полола упрямые сорняки.

— И шо? Не любопытно было? Я вот побежала посмотреть, шо творится, а оно… Ох ты, шо робыли, шо робыли! Господи, пронеси и сохрани! — женщина прижала руку к груди, пытаясь поймать дыхание.

— И шо робыли? — Зоя отложила тяпку и внимательно посмотрела на соседку, в ее душе нарастала тревожная струнка.

 

— Наши хлопцы поезд с немцами остановили, всех, всех уложили, я ужо убёгла оттудова, а ну шальная пуля и в меня прилетит? И без того душа в пятки ушла!

— А ежели ты убёгла, как видала, что всех положили? И кто кого положил? — с долей скепсиса спросила Зоя, хорошо зная вздорный характер соседки.

— Да кто же еще? Наши немчуру положили. Я уверена. По глазам видела, у наших такие глаза горели, яростные! Пошли посмотрим, а? — ухватилась Валентина за рукав ее простенького платья.

— Не пойду, и ты не ходи. С ума, что ли, сошла? Тут наоборот, прятаться надо, а ну немчура вновь в станицу войдет? Прошлого года тебе не хватило? Полстаницы жителей лишились! До сих пор сердце кровью обливается, как вспомню! — голос Зои дрогнул.

— Бабы! Бабы! Все на сбор! Срочно на площадь! — по пыльной улице шел и кричал хриплым от напряжения голосом председатель сельского совета.

— Ух ты, Господи, никак беду накликали… — Зоя тревожно огляделась, будто ища в знакомом пейзаже признаки надвигающейся беды.

Через час все станичницы, старики и дети собрались на площади, притихшие и встревоженные. Они слушали председателя, который стоял рядом с тремя военными в пропыленных гимнастерках. Лица у бойцов были усталые, но твердые.

 

— Бабы, дело тут такое… важное и горькое одновременно, — начал председатель, снимая картуз и вытирая платком потный лоб. — В том поезде, что наши хлопцы отбили, два вагона детей, в лагеря их перевозили с Кавказских гор. Возьмите пока на постой к себе, хотя бы на несколько дней, обогрейте, накормите. Назад нельзя их вести, бои идут, да и у многих, скорее всего, родителей уж нет. Сироты они теперь, бедолаги.

— Где дети-то? — Валентина выступила вперед, сжимая в руках кончик фартука.

— Там же, на станции, в вагоне сидят, боятся, жмутся друг к дружке.

— В жарюку.. В вагоне.. А шо там оставили, шо суды не притащили? — послышался недовольный, испуганный крик с разных сторон.

— Ну так.. времени не было, — председатель снова снял кепку и смотрел на землю, не в силах встретиться взглядом с женщинами.

— Пойдемте, женщины! — решительно выступила вперед Зоя, и ее тихий, но твердый голос прозвучал как набат. — Чего ждем? Нечего тут советы держать, когда детки чужие в теплушке сидят! — И за ней, как за вожаком, потянулись гуськом жительницы станицы, сердито и с укором поглядывая на председателя. Разве можно было усомниться, что они откажутся? Не бывает в такое лихое время чужих детей. Ребятня и так страху натерпелась, сердце каждое их плача ждет.

Они пришли на станцию, и картина открылась им суровая. Дети разного возраста, от мала до велика, сидели на земле у вагонов, жались друг к другу, испуганно глядя на взрослых. Зоя, стараясь не смотреть по сторонам и не видеть тела в серой форме, лежавшие неподалеку, подошла к мальчишке, который сидел на насыпи в стороне и плакал, прижав ладошки к лицу. Плечи его мелко вздрагивали.

— Как зовут тебя, хлопчик? — она присела рядом, положив руку на его костлявое плечо.

 

— Расмик. Гуриев Расмик, — прозвучал тихий, прерывистый ответ.

— А лет тебе сколько, Расмик?

— Восемь.

— Чего плачешь? — ласково спросила она, поглаживая его по худой спине, чувствуя под тонкой тканью рубахи каждое ребро.

— Страшно мне, тетенька. Очень страшно. И кушать хочется, и мамки нет…

— Но теперь уже все прошло, слышишь, хлопчик? Все плохое позади. Вставай, пойдешь со мной… — она огляделась и увидела, что женщины уже подошли к другим детям, так же ласково их утешают, знакомятся и уводят в сторону станицы, к теплу и еде.

Доведя Расмика до своей хаты, Зоя указала ему на два деревянных ведра, стоящих на солнце, и велела мягко, но настойчиво:

— Иди за сарай, ополоснись хорошенько. Вот, — она протянула ему чистую, хоть и потертую простынь и кусок темного хозяйственного мыла, — всю одежу свою оставишь за сараем, я сожгу ее потом, вся драная и вонючая, такую уж в порядок не привести, только заразу в дом принесешь.

Оглядев голову мальчишки, она с грустью покачала головой — как же там без насекомых, после таких дорог…

Пока он мылся, она залезла в старый дубовый сундук, доставшийся от матери, и достала одежду племянника, которая у нее бережно хранилась. Длинноваты штаны и рубаха, но ничего, закатает штанины и рукава, зато все чистое, пахнущее солнцем и полынью.

 

Вот показался Расмик, робко ступая босыми ногами и будучи завернут в простыню, как в саван.

— Давай-ка сбреем шевелюру твою, потом еще раз голову ополоснешь, и уже можно будет одевать чистое, — предложила Зоя, доставая бритву.

Мальчик, почесав голову, молча кивнул в знак согласия, доверчиво подставив голову.

Через полчаса, одетый в рубаху и штаны не по размеру, но чистый и сверкающий лысиной, мальчик садился за деревянный стол и жадно, прямо из глиняной тарелки, не беря ложку в руки, выпил горячую похлебку. Зоя с жалостью покачала головой:

— Когда ты последний раз ел, милок?

— Вчера утром, нам дали по куску хлеба, — Зоя готова была заплакать, услышав этот тихий, безразличный ответ. — Тетенька, а можно еще? Очень вкусно.

— Можно, но немного попозже, хотя бы час пусть пройдет, а то живот заболит. И хватит меня тетенькой называть, мне всего двадцать два года. Не доросла я еще до тетеньки. Мое имя Зоя.

— Спасибо, Зоя, — его большие, темные глаза начали медленно моргать, и она поняла — его неудержимо клонит в сон.

Пережитый страх, долгая дорога и часы мучительной неизвестности держали в напряжении детский организм. И вот теперь, помывшись, поев, он наконец-то расслабился, и мальчишку потянуло в сон.

— Ложись, ложись, спи.
 

— Я еще поем, — зевая, пробормотал Расмик. — А потом лягу, честно.

— Давай поспишь, а потом поешь, — рассмеялась Зоя, гладя его по стриженой голове.

Едва Расмик дошел до широкой деревянной кровати и улегся на нее, как глаза его сами закрылись, и спустя несколько минут он уже спал глубоким сном, тревожно вздрагивая и что-то бормоча.

Глядя на мальчишку, Зоя поежилась от холода, пробирающего до костей, хотя в хате было душно. Что пришлось ему пережить в его совсем еще детские годы? Что вообще всем им, этим малышам, пришлось пережить?

Зоя, закрыв глаза, села на стул и облокотилась о его спинку. За что им все это? Почему у них такая судьба, жестокая и несправедливая?

Десять лет назад Зоя, ее мать Елена и отец Виктор приехали из Краснодара в станицу. Отец что-то не поделил со своим начальством, и его «сослали» в маленькую станицу, назначив бригадиром на поле. Но мать была тайно довольна, сама она ранее жила на хуторе и городская жизнь была не по ней, скучала она по просторам, по хатам с резными ставнями… Ей тесно было в коммунальной квартире, хотелось выйти в лесок, грибочки собрать, грядку всполоть.. Сделать все, что она привыкла делать в детстве, до юности, до того, как уехала в город и встретила Виктора.

Отец Зои сперва не разделял ее ликование, хмурился и дурной называл эту затею, а потом и сам понял прелести сельской жизни. Ну да, трудная работа, но кому сейчас легко? Зато рыбалка на тихой речке, зато лесок небольшой рядом, курочки вон бегают, на завтрак яички всегда есть, молоко из-под коровы. Не надо на рынок идти, вот оно все, рядом. И дышится легко и вольготно, полной грудью.

Зоя, которая в город сначала рвалась, тоже передумала, ведь у нее здесь подруги появились, любимый.. Но потом все пошло наперекосяк.

И вот уже любимый на другой женится, а она со слезами на глазах плачет на груди матери. И вот она хочет уехать в город, но председатель не пускает, нужны рабочие руки. И вот июнь сорок первого года, сломавший ее жизнь и разделивший на «до» и «после»…

 

В прошлом году, когда немец вошел в село, отца и мать ее в первый же день убили. А она успела убежать и спрятаться в камышах, потом полгода с партизанами совершала вылазки. Немца прогнали, она вернулась в станицу и пыталась зажить прежней жизнью, но сперва не получалось — в хате она осталась совершенно одна, день был похож один на другой: работа, домашние дела, и поход на погост к родителям, где она могла сидеть в тишине и рассказывать им о том, как день прошел.

Потом потихоньку ее сердце успокоилось, приняла она неизбежное и стала все реже ходить на кладбище, развела кур, правда, корову пока позволить себе не могла. То хозяйство, что было, все пропало пропадом с приходом этих нелюдей.
Но ничего, она молодая, руки-ноги есть, справится как-нибудь, выдюжит…

Встав, она пошла к Валентине и увидела во дворе девочку лет десяти, которой состригали длинные, русые косички.

— Жаль красоту такую… — с сожалением покачала Зоя головой.

— А шо робыть? Счас не сострижешь, так она Ваньку и Аньку наградит вшами. Красота подождет, — вздохнула Валентина, ловко орудуя ножницами.

— Как зовут тебя, красавица? — спросила Зоя у девочки, поймав ее испуганный взгляд.

— Катя, — прошептала та.

— Меня Зоей зовут. Приходи в гости, я в соседях живу, через два двора, с синим ставнем.

Девочка молча кивнула, и Зоя спросила у Вали:

 

— Есть во что переодеть ее?

— Есть, Анька сорочку свою дала, да платьице, а Ванька галошами своими поделился. Ничего, с миру по нитке, дитенку рубаха. Твой как? Видела, хлопчика ты к себе повела, совсем крошку.

— Спит, бедолага, намаялся.

— Добро, шо спит, пущай в себя приходит, душу отдыхает.

Зоя вернулась домой и увидела Расмика, который уже сидел на кровати и потирал кулачками сонные глаза. Оглядевшись и увидев Зою, он неуверенно улыбнулся.

— Голодный? — мальчик кивнул. — Ну пошли, покормлю, я как раз уху сварила.

Налив ему еще похлебки и дав ломоть душистого отрубного хлеба, Зоя села рядом. Мальчик уже не кидался так жадно на еду, жевал каждый кусочек медленно и внимательно, и казалось, наслаждался самим процессом, вкусом и теплом.

— Расмик, как ты в плен попал? — осторожно спросила она, когда он доел.

— Дед с бабушкой ушли в соседний поселок, там прихворал кто-то, а бабушка моя лечит людей, травами там всякими, заварками, — он говорил с едва заметным, певучим акцентом, тщательно подбирая русские слова. Но тут же по щеке Зои побежала слеза, едва она услышала продолжение: — Я дома сидел, вдруг забежали во двор непонятные люди, они не говорили, а как будто лаяли. Непонятные слова, я ни одного не разобрал. Один из них вытащил меня за шиворот из дома, пинком погнал на улицу, а там уже другие люди были, наши.

 

Я плакал, просил меня отпустить, но они смеялись и дом наш подожгли. Потом нас погнали на станцию, разделили — детей в один поезд, взрослых в другой. Привезли на другую станцию, мы там три дня в вагонах просидели, Алан помер, Марийка тоже, — он вытер тыльной стороной ладони слезы, покатившие по щекам. — А потом мы опять ехали, ехали, и вдруг поезд начал гудеть, остановился, немцы забегали, что-то кричали, потом слышали выстрелы и мы сидели, зажав уши, потому что было страшно. Потом.. Потом дверь вагона открылась и дяденька так смешно сказал:

— Выходьте, дитяточки, давайте, хлопцы и девахи, на выход. Воли уже.

И вот мы здесь…, — шмыгая носом, закончил он.

Зоя быстро вытерла слезы со своего лица и своим платком утерла его мокрые глаза. Она съежилась, представив, что почувствовали дед и бабка Расмика, вернувшись в свое поселение. Если они вообще вернулись…

— Имя у тебя какое-то чудное, Расмик.. Необычное.

— Мы осетинцы, — гордо ответил он, выпрямив спину, и в его глазах на мгновение блеснула искорка достоинства.

— А мама твоя, и папа, они где?

— Мамку я не помню, она померла, когда я маленький был. А папка в августе сорок первого ушел на фронт.

— Жив он? — с замиранием сердца спросила Зоя.

— Не знаю, — пожал плечами Расмик. — Бабушка говорила, что он герой.

 

— Вот что, хлопчик, поживешь пока у меня, ну а потом будем твоих родных искать, как фронт подвинется.

— Вы так смешно называете меня — хлопчик. Это кто? — впервые за все время в его глазах появилось что-то похожее на детское любопытство.

— У нас тут так называют мальчиков. К твоему имени мне привыкнуть надо, — Зоя улыбнулась, и на ее сердце стало чуточку легче.

— Я если что, помочь могу по хозяйству, не смотрите, что мне всего восемь лет, я уже дрова колоть научился, дед научил… И за стадом присмотреть могу, и воды натаскать.

— Дрова наколоть не помешает, — ответила Зоя. — Будем вместе, понемногу колоть. Воду тоже потихоньку на пару натаскаем, коли надо будет. А вот стада у нас нет. Подворье в прошлом году все этим вражинам на еду ушло, и что на ферме было, тоже, вот, потихоньку телят и поросят подвозят. Ну ничего, справимся, переживем и это… Главное, что живы.

Кавказ освободили осенью этого же года, председатель сельского совета посылал запросы, ища родных развезенных по станицам детей. Кто-то нашелся, приехал за ребенком, а к кому-то из детей уже никто не приедет. Сердобольные женщины, привыкшие к детишкам, не пожелали отдавать их в детский дом, ну и пусть рот лишний в семье, но ведь это же и руки рабочие дополнительно, да и душа в доме не одна. Вот и соседка Зои, Валентина, тоже получила ответ: никого не осталось у Катюши Смирновой, никто ее не заберет.

 

— Оставлю у себя девку, пущай живет, пущай растет. А шо робыть? Ну как я ее в город в дом ребенка определю? Прикипела я к ней, как к родной, — говорила она Зое, ласково поправляя Кате уже отросшие волосы.

Зоя улыбалась. Пусть Валентина была местной кумушкой, этакой сплетницей, любившей совать свой нос куда не просят, но душа и сердце у нее были добрыми, золотыми.

— А о родных твоего хлопчика не слыхать? Живы, али нет? — спросила Валентина.

— Ничего не слышно, — покачала головой Зоя. — Запрос сделали, дом Гуриевых сгорел, как и весь небольшой хутор. Следы затерялись.

— У себя оставишь?

— Оставлю, вдвоем не так скучно. А там.. поживем — увидим… Он же помощник мне, не ребенок, — улыбнулась Зоя, глядя, как Расмик ловко управляется с колкой дров.

Апрель 1944 года

— Вережко! Вережко! Зоя! — услышала она на улице голос Дарьи, помощницы председателя. — Иди в сельсовет, бумага какая-то пришла, важная!

— Что за бумага? — Зоя вытерла мокрые от мытья полов руки и поспешила к калитке.

— Запрос очередной пришел, хлопчика твоего касается. Вроде как родня нашлась!

 

— Расмика? Родные нашлись? — Зоя не знала, радоваться или нет. Сердце сжалось в противоречии. С одной стороны, хорошо, если семья Расмика нашлась, а с другой стороны… Привыкла она к мальчишке, будто сыном он ей стал, частью ее одинокой жизни.

— Дед с бабкой объявились! Живы! Иди же, иди, не мешкай!

Зоя пришла к председателю, тот сидел за столом, довольный, и размахивал каким-то листом.

— Ну что, Зоя Михайловна, пляши. Запрос пришел, нашлись родственники твоего Расмика. В Моздокском районе.

— Где они сейчас? — спросила она, чувствуя, как у нее слегка подрагивают колени.

— В одном из сел под Моздоком. Прислали телеграмму, просили, если есть возможность внука им привезти. Вроде как дед плохой, после всего того, бабка ухаживает за ним, бросить не может. Говорили, что заплатят за дорогу и издержки, коль смогут. Так что, я сейчас с городом свяжусь, узнаю, кто может хлопчика доставить…

— Стой, Борисыч, а можно мне самой? — неожиданно для себя вырвалось у нее.

— Что самой? — он удивленно моргнул и уставился на нее.

— Отвезти его. Лично.

— Сдурела? Али дел никаких нет? Работы полно!

— Ну можно же что-то придумать? Ну пойми, Борисыч, прикипела я к мальчишке, дай хоть самой его отвезти, заодно познакомлюсь с дедушкой и бабушкой Расмика, гляну, в какие руки отдаю. Душа спокойней будет.

— А работать кто будет? План надо выполнять! Весна на носу! — грозно сдвинул он густые брови.

 

— Так это, выполним. Вернусь, два плана тебе выполю. Все прополем, все засеем. Ну прошу тебя, как женщина женщину, — взмолилась она.

Председатель посмотрел на нее пристально, потом махнул рукой, сдаваясь:

— Ладно, ладно, черт с тобой. Собирайтесь, сейчас адрес напишу. Но языком не трепись нигде, что я тебя отпустил, найду чего в бумагах написать, отпишусь. Помню я, Зоя, заслуги твои партизанские, да как ты после возвращения вкалывала, как проклятая, без выходных и проходных, лишь бы в родной хате в одиночестве не сидеть. Поезжай. Только быстро!

Вернувшись домой, Зоя рассказала Расмику о том, что предстоит им долгая дорога. В глазах мальчишки зажглись искорки радости, он подпрыгивал на месте и радостно кричал. Но потом вдруг искры эти угасли, он посмотрел на Зою исподлобья и заморгал часто-часто, пытаясь сдержать слезы.

— Это что же, мы с тобой расстаемся? Навсегда?

— Выходит так… Ты же к родным едешь, это же хорошо.

— И никто не будет называть меня «хлопчик мой». И похлебки такой вкусной не будет, — он всхлипнул.

— Расмик, там тебя дедушка и бабушка ждут, они по тебе скучают, — Зое дико хотелось разреветься, но она изо всех сил сдерживала себя при ребенке. — Дедушка болен, ты ему нужен сейчас, как лучший лекарь. А ты будешь мне писать письма, подрастешь, и можешь приехать ко меня в гости… Все в наших руках.

Через два дня они уехали. Дорога была долгой и утомительной, но Расмик, прижавшись к окну, смотрел на меняющиеся пейзажи, а Зоя хранила молчание, пытаясь сохранить в сердце каждый миг, проведенный рядом с ним. К следующему дню они добрались в одно из сел под Моздоком. Найдя нужный адрес, Зоя, крепко держа Расмика за руку, постучала в покосившуюся калитку, и тут же из-за забора заливалось лаем сторожевой пес.

— Кто там? — из низкого домика с резным крыльцом вышла женщина лет шестидесяти, с гордой осанкой, но уставшими глазами, и настороженно посмотрела на Зою.

 

— Бабушка, это я, я! — Расмик вырвал руку и стрелой забежал во двор, кинувшись к женщине.

Женщина вдруг, словно подкошенная, упала на колени, прижала руки к груди, и слова ее были едва слышны, похожи на молитву:

— Внучек мой, Расмик мой…Кровиночка моя… Орел мой горный…Жив, жив… Увидела тебя, значит, и жить дальше есть зачем…

Зоя заплакала, глядя на эту сцену, не стесняясь своих слез. Расмик подошел к женщине и обнял ее, уткнувшись в плечо, а она, рыдая, гладила его по стриженой голове.

Допивая горячий травяной напиток с терпким горным вкусом, Зоя слушала бабушку Расмика, Заиру Алиевну, пока за занавеской в соседней комнате мальчик сидел рядом с дедом и что-то тихо, с жаром рассказывал ему.

— Мы с Аланом больную навещали в соседнем ущелье, а Расмик дома был, на хозяйстве остался. Возвращались мы с ним через горы, мне надобно было редкие травы одни собрать, они только там и растут. И вдруг с горы смотрим, поселок наш горит, дым черной трубой до неба. Мы с дедом, не помня себя, туда, а там… Не успели мы. Уже никого не было, — по лицу женщины пробежала печальная, горькая тень. — Немцы как саранча двигались по маленьким поселкам, ничего после себя не оставили, несколько человек лишь уцелело, те, кто в пещерах спрятаться успел.

Мы узнали от них, что внука нашего, Расмика, угнали. Ох, вот тут дед мой, Алан, сразу слёг. Сердце не выдержало. И я бы вместе с ним, но в руки взять себя смогла. Подумала ведь как — а ну помру раньше времени, и дед брошенный, и внука не увижу, если жив он. Надежда была… Слабая, как огонек в степи, но была… Месяц жили на развалинах, питались тем, что уцелело, потом ночи холодные настали, думали, что нам дальше делать, куда идти, но тут нас власти переселили сюда, выдали дом свободный, как родителям Героя. Вот мы и переехали от родных мест, сердцем, конечно, там остались, — Заира Алиевна вытерла неслышную слезу кончиком белоснежного платка.

— А где ваш сын? Отец Расмика? — тихо спросила Зоя.

— Погиб в июне сорок третьего. Под Киевом. Я тогда скрывала от Расмика, не знала, как сказать, боялась ранить его душу. Героем погиб, — она встала, подошла к полке и взяла оттуда небольшую деревянную коробочку. Открыв ее, она печально посмотрела на лежащие внутри медали и ордена. — Вот, все что от сына осталось. Прислали мне из военного комиссариата… Иногда смотрю на них и разговариваю с ним.

Зоя молчала, она не знала, что сказать, какие слова утешения найти, просто положила свою ладонь поверх морщинистой руки пожилой женщины, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых фразах.

 

— Одна вот радость у нас теперь, внук. Спасибо тебе, Зоенька, какое доброе, великое дело ты сделала, от какой страшной напасти внука моего уберегла.

— Это не мне спасибо надо говорить, а нашим солдатам, они тот поезд отбили, они жизнь ему подарили.

— Ты могла в детский дом его отвезти, по закону, но не стала. Сердце свое материнское послушала. Спасибо тебе. И за то, что привезла, тоже спасибо, сил нашла, дорогу нашла. У нас с дедом денег немного, но все, что есть, отдам, за твои хлопоты…

Заира Алиевна протянула ей несколько смятых рублей, но Зоя мягко, но решительно отстранила ее руку, как бы не нуждалась в них.

— Оставьте, не надо. Мальчик растет, одежда ему нужна, обувь. В школу ему надо. У нас в станице он в школу ходил, а здесь есть?

— В соседнем поселке есть, начальная. На днях определю. Зоя, раз деньгами не берешь, возьми вот это… Только не отказывайся, — Заира Алиевна протянула ей старинную серебряную брошь с бирюзой, изысканной работы, и Зоя ахнула, увидев эту неожиданную в бедном доме красоту.

— Алан мне подарил на свадьбе. Хранила, как зеницу ока. Даже в самое трудное время не продала, хоть с голоду пухли. А тебе отдам, ведь ты привезла мне самое дорогое, что есть в жизни, ради чего я и жила эти месяцы. Бери, не отказывайся, носи в память обо мне. Носи и вспоминай добром.

Зоя пыталась отказаться, говорила, что это слишком дорогой подарок, но Заира Алиевна пригрозила всерьез обидеться, если она не возьмет.

— Хорошо, — сдалась Зоя, сжимая в ладони прохладную брошь. — Я буду носить эту брошь и всегда помнить о вас. Всегда.

Через три дня поезд уносил ее в сторону родной станицы. Она смотрела в окно на проплывающие мимо степи, и в душе у нее было пусто. Ну вот и все, — теперь она снова одна.

 

— Прощай, хлопчик мой, расти счастливым, — шептала она сквозь тихие слезы, глядя на уходящий горизонт, за которым осталась часть ее сердца.

Август 1945 года

Получив открытку от Расмика, Зоя улыбнулась, прижимая ее к груди. Вот уж год прошел, как они расстались, но связь друг с другом не теряли. Расмик всегда аккуратно писал ей письма своим корявым детским почерком, с кучей ошибок. Но справедливости ради надо было заметить, что ошибок было все меньше и меньше, значит он делает определенные успехи в школе, старается.

Через месяц после того, как Расмик вернулся к бабушке с дедушкой, Алан Эмильевич тихо угас, и они остались вдвоем с бабушкой. Заира Алиевна тоже писала ей время от времени, и Зоя с теплой улыбкой вспоминала эту, хоть и пожилую, но еще красивую и сильную духом осетинскую женщину с добрыми, мудрыми глазами и ласковым, певучим голосом.

— Зойка, — услышала она под окном знакомый голос. — На танцы пошли, гулять. Музыка уже играет!

— Неохота, — фыркнула она, глядя на вчерашнего фронтовика, красавца и балагура Савелия Миронова, который, сверкая белоснежной улыбкой, оперся о ее забор.

— А чего охота? Назови — горы сверну! — он заглянул ей в глаза.

— В речке искупаться. Жарища дикая стоит, духота. А на танцах пыль столбом.

— А пойдем, искупаемся вместе. А потом я тебя на лодке покатаю, по реке, до самой заводы.

— А люди что скажут? Что это мы вдвоем по ночам купаемся? — покосилась она на него.

— Что я опять, как собачка преданная, за тобой бегаю, а ты брыкаешься и замуж не идешь за меня, хоть тресни, — рассмеялся он.

— Ну вот и добегался, — тихо сказала Зоя, опуская глаза. — Согласна я.

— Правда? — Савелий подбежал, в один миг оказался на крыльце, схватил ее за талию и закружил. — Правда, моя ненаглядная?

 

— Правда, правда. Только слово дай, что верность хранить будешь. Ни на какую другую не посмотришь, как бы она тебе ни улыбалась!

— Да на что мне другие, когда ты есть на свете? А если ты меня со своим Лешкой сравнить решила, то зря. Осел он был, вот что я тебе скажу. Не видел под носом счастье свое, настоящее.

— Не говори о нем так, нельзя, — поморщилась Зоя. — Он жизнь отдал.

— Да, правда, о нем теперь или хорошее, или ничего… Прости.

Савелий и ее бывший жених Леша были когда-то неразлучными друзьями. Когда Леша женился на другой, обрюхатив ее, Савелий с Зоей общаться не перестал, сохранилась странная, но крепкая дружба между парнем и девушкой.
В сорок четвертом на Лешу пришла похоронка, а в сорок пятом Савелий, вернувшись домой, привез родителям и вдове Алексея его наградные часы и пожелтевшую фотографию.

Савелия никто дома не ждал, кроме престарелых родителей и малолетних брата с сестрой. Невесты не было, ибо тоже, как и Алексей в свое время, был он любителем погулять да девок пообжимать, а вот чтобы серьезно к кому-то приглядеться.. Не думал он об этом. И вдруг, вернувшись, он посмотрел на Зою другими глазами. Не как на друга детства, а как на женщину, сильную, красивую и одинокую. И принялся за ней ухаживать, по-настоящему. Сперва она все в шутку воспринимала, а потом как забавную игру. Но вот сегодня, проснувшись утром, Зоя решила дать согласие. Она поняла, что и Савелий стал для нее больше, чем просто друг.

— А что в руках у тебя? — спросил он, заметив смятый листок.

— Открытка и письмо. Только что почтальон принес.

— От хлопчика твоего? — улыбнулся он, с нежностью глядя на нее.

— От него. С именинами поздравил. Савка, я так по нему скучаю, — ее глаза стали грустными, влажными.

— Понимаю, он несколько месяцев с тобой прожил, как сын. Но он сейчас с родной бабушкой, в безопасности, в любви и тепле. У него своя жизнь, своя судьба.

— Да. Так и есть. Ты прав, — она вздохнула. — Ладно, долой грустные мысли, пошли на заводь, искупаемся, а потом ты пойдешь к своим родителям и все им скажешь.

— Они будут безмерно рады, ты для них как родная, — Савелий поцеловал ее шершавую ладонь и крепко обнял.

 

— Но вот еще… — Зоя посмотрела на жениха строго. — Жить будем у меня. В моей хате.

— В примаки меня записать хочешь? Будто своей хаты нет, своей земли, — сделал вид, что обиделся Савелий.

— Ну при чем тут это? У вас в хате еще твой младший брат и сестра, теснота. А у меня пустует большая хата, одна я там, как перст. Я была в ней хозяйкой, и в ней же и останусь хозяйничать. Это мой дом.

— Добро, только лишь бы замуж за меня вышла, я на все согласен. Хоть в шалаше живи, лишь бы с тобой, — рассмеялся он.

Июнь 1946 года

Два месяца от Расмика не было ни одной весточки, и Зоя стала всерьез беспокоиться. Тревога съедала ее изнутри.

— Почему он ничего не пишет, а? Савка, почему нет весточки? Ни строчки! Раньше хоть раз в месяц, как по часам.

— Откуда мне знать? Может, письма теряются, почта сейчас еще та. Подожди еще, не накручивай себя. И не надо плакать, какая ты плаксивая стала в последнее время.

— Это все беременность, сама не своя. Я прямо как кисель стала, ранимая. Хочется спать постоянно и плакать без причины.

— И плакать… — рассмеялся он, гладя ее по волосам. — Быстрее бы наш ребенок уже родился, интересно, кто у нас будет, девка, али хлопчик? Если девка, сразу хлопчика делать будем, чтобы защитник у сестры был.

— Вот и будешь его сам вынашивать и рожать, — разозлилась Зоя, которая была на седьмом месяце и не всегда понимала, почему ее мужа так все веселит в ее состоянии. То смеется над ее утиной походкой, то как с ребенком малым обращается, сюсюкает с ее животом.

— Не злись, моя хорошая, не капризничай. Яблочко хочешь? Сладкое, румяное? Сейчас из сада принесу, самое лучшее выберу. — Савелий тут же поднялся и пошел в сад, а Зоя только головой качала с невольной улыбкой. А что с ним будет, когда ребенок родится? Если он над ней беременной так трясется, так ребенка и вовсе избалует до невозможности.

Но, оставшись одна, она снова стала грустной и думала только о Расмике. Сердце сжималось в плохом предчувствии, в нем поселился холодный, тяжелый камень. Раз в месяц он обязательно писал или отправлял открытку, а тут — ничего, ни слова, ни строчки. Тишина.

Через три дня Сава вошел в дом с озабоченным видом и сел перед женой, взяв ее руки в свои.

— Зоя, мне на несколько деньков надо уехать. По делам.

— Куда? — насторожилась она.

 

— Бумага пришла, на сборы вызывают. Вчерашней почтой.

— Как? Опять? Война ведь кончилась! — глаза ее округлились от ужаса, и она инстинктивно прижала ладонь ко рту, защищаясь от страшной вести.

— Нет-нет, все в порядке, успокойся, — он сразу понял, что ее испугало. — Это плановое, учебное, ну помнишь, я в прошлом году в октябре ездил? Через три дня приехал. Вот и сейчас так же будет. Ничего страшного.

— Ты мне не врешь? Глаза в глаза смотри.

— Не вру, глупенькая. Честное слово.

— А где бумага? Покажи.

— У председателя. Завтра перед отъездом заберу. Все тебе покажу.

Савелий уехал, а Зоя занималась привычными делами, но душа ее не была на месте. В день по два-три раза к ней забегали то свекровь, то сестра с братом Савелия, переживали за нее, помогали по хозяйству.

Спросив у председателя, почему сборы летом, а не осенью, как в прошлом году, она получила невнятный, уклончивый ответ, но он заверил ее, что Савелий скоро приедет, как закончит свои дела.

Муж вернулся через пять дней. Вошел в хату без стука, когда Зоя, сидя на лавке, чистила овощи на суп.

— Мы приехали! — громко, с торжеством произнес он.

Обернувшись, Зоя выронила нож из рук — рядом с Савелием, загорелым и улыбающимся, стоял повзрослевший и очень серьезный Расмик.

— Хлопчик мой, — она медленно встала, боясь спугнуть видение, и подошла к нему, осторожно дотронувшись до его щеки. — Это и правда ты? Мне не мерещится? Ты ли это?

— Здравствуй, Зоенька, — он шагнул к ней и обнял ее большой, круглый живот, уткнувшись в него носом. — Я скучал.

— Но как, Савка? Как? Ты же на сборах был, — недоуменно уставилась она на мужа, не веря своим глазам.

 

— Сейчас все расскажу, дай воды хоть с дороги попить, а то горло пересохло, — проворчал муж, но в его глазах плясали веселые чертики, и он обнял их обоих.

Вскоре они сидели за столом, и Зоя не могла наглядеться на грустного Расмика, который жался к ней, как цыпленок к наседке, ища теплоту и ласку, которых был лишен все эти месяцы.

— Ты прости, что соврал про сборы. — ласково произнес муж, отпивая квас. — Но видел я, какая ты грустная ходишь, как переживаешь, места себе не находишь. Вот и решил во что бы то ни стало поехать туда и во всем разобраться. Тебе ничего не сказал, ты бы со мной бы собралась, а кто знает, что там и как… Приехал я в то село и узнал — Заира Алиевна умерла два месяца назад, воспаление легких, а Расмика в районный дом ребенка определили, как сироту круглую. Вот я и отправился туда, нашел хлопчика твоего. Вернее, нашего, — он улыбнулся, глядя на нее сияющими глазами. — Забрать его труда не составило, там такой бардак был после войны! Бумаги потеряли, никто ничего не знал. Так что, подписал я бумаги, и теперь это наш хлопчик. Если ты не против, конечно.

Глаза Зои наполнились слезами, ей было бесконечно жалко Заиру Алиевну, эту мужественную женщину, не дожившую до спокойной жизни.

— Ну почему ты мне ничего не написал? — обратилась она к мальчику, обнимая его за плечи.

— Я писал, Зоенька, честно. Передавал письма через воспитательницу, но видно, не доходили они, терялись, — тихо сказал он.

— Или их просто не отправляли, — с горечью прошептала Зоя. Потом подняла взгляд на мужа, и в ее глазах стояла такая бездонная благодарность, что он смущенно отвез взгляд. — Савелий, спасибо тебе. Большое, человеческое спасибо… Ты подарил ему семью. И мне.

ЭПИЛОГ

Через два месяца Зоя родила девочку, которую назвали Машенькой, а еще через два года на свет появился мальчик Гриша. Расмика они усыновили официально, он стал их старшим сыном, старшим хлопчиком, опорой и помощником. Он с нежностью и легкой ревностью относился к младшим, оберегая их и помогая матери во всем.

Когда он вырос, отучился и завел свою собственную семью, Зоя, уже поседевшая, но все такая же добрая и сильная, однажды позвала его, взяла из старого сундука ту самую бирюзовую брошь и положила ему в ладонь.

— Это твоей старшей дочке, моей внучке. От ее прабабушки. Так правильно, пусть она по вашему роду передается из поколения в поколение… как память о тех, кто подарил нам жизнь, и о тех, кто ее сохранил. Носите на здоровье и помните.

И когда она смотрела, как брошь, переливаясь на солнце, украшает платье ее смуглой, черноволосой внучки, сердце ее наполнялось тихим, светлым миром. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась, переплетая судьбы в один прочный и прекрасный узор, где боль и радость, потери и обретения сливались в единую, вечную песнь о любви.

— Уходишь? Ну и катись! — сказал Василий жене, Ирине. Они прожили 18 лет «душа в душу». А точнее, она выполняла роль домработницы, а он пользовался ее услугами и постоянно выговаривал ей:

— Ты ничего без меня не можешь. Пустое место. Только и держу тебя из жалости.

Ирина плакала, терпела… ей надо было уйти от него, но она ждала, пока дочь подрастет. Или надеялась на чудо. Но шло время, а претензии мужа все только увеличивались.

— Посмотри на себя! Разнесло как! Скоро в дверь не влезешь.

— Я не могу ничего поделать, — извинялась Ира. — У меня такой обмен веществ.

 

— Ага, ври больше. Раньше нормальный был, а потом вдруг стал плохой, — скривился Вася. Сам он тоже был не в лучшей форме. Его живот можно было принять за беременный. Но Василий замечал изъяны только в жене. И волосы у нее не такие, и морщины на лице появились… и одевается она как старуха! Он находил новые поводы, все сильнее давя на жену.

— Уходи от него, — советовала соседка, Люда, с которой Ира временами общалась.

— Зое отец нужен, как девочке расти без отца? Да и куда я пойду? — охала Ирина.

— Да хоть ко мне. Не жалко. С таким отцом она не девушкой станет, а роботом-пылесосом, — говорила соседка, но Ирина не слушала ее. Она возвращалась домой, потому что привыкла к такой жизни. Все так жили, и она переживет.

Шли годы и не известно, чем бы все это кончилось, но как-то раз Ирина упала в обморок прямо на кухне, ей стало плохо за уборкой.

К счастью, дочь успела вызвать врача. Она уже не жила с ними, а приезжала к родителям раз в неделю. И если бы обморок не совпал с приездом дочери, то Ирина могла бы серьезно пострадать.

— Да, женщина, запустили вы себя…— сказал молодой врач из скорой. А Василий слушал и кивал.

— Конечно, запустила! Я ей говорил!
 

— Лишний вес, хроническая усталость, неправильное питание, стресс…

— Ну с этим я не согласен, — начал спорить Василий. — Из нас двоих только я устаю, потому что работаю. Жена дома сидит, бездельничает.

Врач посмотрел на Василия поверх очков и ничего не ответил.

Он написал на бумажке назначение и уехал. А Ирина, немного полежав и поняв, что без нее дома будет бардак, снова встала и начала прибираться. От лекарств ей стало лучше, а лежать она не привыкла. И только перед сном она заметила, что на обороте рецепта было написано несколько слов:

«Вы роскошная женщина. А ваш муж… тиран. Бегите от него, вы достойны лучшего».

Ирина глянула на себя в зеркало. С отражения на нее смотрела женщина старше своих лет. С серым лицом, кругами под глазами и сухими руками без маникюра, зато с раздражением от бесконечной стирки и мытья посуды. Перед тем как упасть, она как раз мыла окно и стирала вручную занавески. Вот голова и закружилась.

«А ведь я была не такой», — подумала она, найдя фотографию со свадьбы. Там стояла милая девушка сорок шестого размера одежды и с горящими глазами, в которых был интерес к миру. А сейчас ее мир сузился до четырехкомнатной квартиры.

Ирина не спала всю ночь. Размышляла. А наутро сказала мужу, что уходит.

 

— Уходишь? Ну и катись! — фыркнул Василий. Он не думал, что жена рискнет его бросить. Идти ей было некуда, да и кому она такая была бы нужна?

Ира могла бы выгнать Василия, но ей стало его жаль. Поэтому несмотря на то, что квартира принадлежала Ирине, она молча собрала вещи и пошла к соседке.

— Можно я поживу у тебя недельку?

— Живи. Место есть, — пожала плечами Люда. Сама приглашала, теперь было не отказаться. К тому же ей очень интересно было посмотреть, насколько хватит Ирину, но еще интереснее было бы понаблюдать, как справится ее Вася.

Люда преподавала психологию в институте и любила на практике решать семейные проблемы. Поэтому она решила хорошенько взяться за Иру и «перевоспитать» ее из домработницы в нормальную женщину.

Обязанности по дому они разделили пополам, но Люда не позволяла Ире целыми днями стоять у плиты и постоянно что-то делать, буквально выгоняя ее из дома на прогулку.

— Все дела не переделаешь. Иди проветрись. Пять кругов вокруг дома с Фросей. — Так звали собачку Люды.

 

Ирина уныло кивала, но шла. Через неделю она почувствовала, что начинает привыкать, что ее тянет на прогулки и стала сама ходить до парка.

Люда не выгоняла. Жили хорошо, не ссорились. Ира даже устроилась на работу — разносить почту. Зарплата невелика, зато на воздухе. Было трудновато, но никто палкой не гонял. Постепенно привыкла.

Однажды вечером Люда привела домой подругу — парикмахера Ольгу. И та по дружбе постригла Иру так хорошо, что ее длинные неухоженные волосы стали красиво лежать в модной стрижке.

— А покрасить сможешь?

— Смогу, — согласилась она.

Ирина купила краску и уже на следующий день сидела как царица. С новым цветом волос и… в старом халате.

— У меня платье есть, купила, но велико, хочешь? Носи, — призналась Люда, вытаскивая из шкафа безразмерный балахон.

Ирина попробовала его натянуть, но не влезла. Ей стало стыдно. В тот же вечер со стола исчезли булки, пироги, жирное и жареное. Люда была не против, сама питалась здоровой пищей и подавала пример Ире.

Они вместе стали ходить в бассейн. Сначала Ире было очень стыдно, что она такая толстая среди красавиц в бикини. Ей, казалось, даже, что бассейн выйдет из берегов. Но ничего, и тут привыкла. Втянулась.

 

Про мужа она вспоминала каждый день. Все беспокоилась, как он там один, без нее. А когда встречала, то хотела предложить помощь по дому, но он демонстративно отворачивался, словно ее не знал.

Так прошло два месяца.

Ирина влезла в балахон и удивилась, что он не только налез, но и оказался ей великоватым. Ее отражение в зеркале стало гораздо приятнее, чем раньше, и больше не вызывало отрицательных эмоций. Единственное, что ей не давало покоя — то, что она жила у соседки.

— Надо мне вернуться к мужу.

— Зачем?

— Чтобы тебя не стеснять.

— Ты только нормальной бабой стала, Ир. Вернешься — снова засосет. Лучше разменяйте квартиру. Тебе однушку, ему однушку, и дочке на свадьбу подарок будет.

— И то верно… пойду поговорю с ним, — решительно заявила Ира и пошла стучать в дверь к Васе. Но там оказалось открыто.

— А жена ваша где? — спрашивал кто-то.

— Выгнал я ее, — отвечал Вася.
 

— За что?

— Надоела. Без нее больно хорошо! — заливался соловьем Василий. — Тишина, покой, глаза никто не мозолит!

— А кто же вам готовит?

— Чего там делать-то? 15 минут и готово! Не понимаю, чем она занималась целыми днями! Наверное, наедала себе килограммы. Придешь, есть нечего, а сама с каждым днем толще и толще!

Ирине было очень неприятно слышать разговор Василия с незнакомым мужчиной. Ее переполняло раздражение и злость. Она открыла дверь, чтобы рассказать, что все было не так, и она сама ушла от Васи, но увидела мужа, лежащего на диване и ей снова стало его жаль. Он был бледный и больной, а рядом сидел тот самый доктор.

— Ира?! — ахнул Вася.

— Я. Пришла на развод подать.

— Как это на развод?

 

— Вот так. Тебе же без меня хорошо живется, вот и живи. Завтра приедет риелтор. Квартиру продаем, — сказала она не так громко, как хотелось бы.

— Но…

Ира не стала его слушать. Развернулась и вышла из комнаты.

— Ваш рецепт. Выздоравливайте, — сказал врач и вышел следом за Ирой. Он догнал ее и сделал ей комплемент.

— Вы молодец, Ирина. Взяли себя в руки. Хорошо выглядите, кстати, — сказал он и подмигнув, уехал.

Ира пожала плечами и поделилась с Людой услышанным разговором.

— Нет, я одного понять не могу! Как он смеет говорить про меня гадости?!

— Он всегда был таким, Ир. Ты просто не замечала. Терпела.

Они просидели на кухне до самой ночи, а утром Ира позвонила дочери и, все решив, выставила квартиру на продажу. Она была полноправным собственником, поэтому не сомневалась, что закон на ее стороне, даже если Василий не захочет выселяться.

Но Василий не стал спорить, понимая, что если начнутся суды, то он проиграет. Поэтому согласился на однушку на окраине.

 

— Все по-честному, Вася, — улыбнулась Ирина. Она вздохнула с облегчением, когда поняла, что ее жизнь изменилась. — Живи да радуйся. Ты же хотел!

— Я отлично без тебя справляюсь, никаких проблем. Дома чисто, обед готов. И тебя терпеть не надо, — пробубнил он и ушел. Ему было обидно, что жена смогла без него жить и даже похорошела. Но предложить ей вернуться он не решился, его мужская гордость не позволила. Все обдумав, он решил, что жена ему не нужна. Но спустя полгода, когда дочь вышла замуж и переехала с мужем в новую квартиру на другом конце города, Василий загрустил.

— Зой, а ты когда ко мне в следующий раз приедешь? — спросил он у дочки.

— Не знаю, папа. Мне беременной ехать к тебе неудобно. Муж ругается. Слишком долго я с тобой вожусь. И уберись, и на неделю вперед сготовь.

— Вот так всегда! Вы, бабы, неблагодарные! Что тут делать-то? 15 минут и готово! — кричал Василий на дочь, которая все это время после ухода матери, выполняла ее роль. Убиралась, готовила, стирала и выслушивала от Василия недовольные комментарии.

— Дальше сам, пап. Я свою повинность отработала, — сказала Зоя и ушла.

А Василий еще долго ругался на то, что Ирка воспитала ленивую дочь, которая совершенно не хочет ему помогать и отлынивает от обязательств.

— Делать нечего! Раз и готово! — бубнил он, доедая последнюю котлету, оставленную дочерью. Что делать дальше он пока не знал. Наверное, придется снова жениться.