NEWS 2SWEET

В последнее время всё валилось из рук. Люба не понимала, что происходит с мужем, с их отношениями. Казалось, что они рушатся, а склеить уже не получится. Любая попытка наладить с Александром отношения с треском проваливалась, потому что говорить по душам ему не хотелось. Муж срывался и кричал, что жена раздувает из мухи слона, пытается сделать его виноватым в том, чего он и не делал даже.

— Вот снова ты одно да потому заладила. Ну что тебе не так? Почему тебе так плохо живётся? Все бабы довольны своими мужиками, у каждого моего друга в семье ладно всё, а у тебя какая-то там интуиция. Что ты своей интуицией чувствуешь? Снова думаешь, что я от тебя скрываю что-то? Я пашу как вол, чтобы ты ни в чём не знала нужды. Прихожу домой, и ты начинаешь выносить мне мозги своими разговорами. Ты действительно считаешь, что это нормально?

Люба попыталась открыть рот, но поняла, что очередная попытка достучаться до мужа ни к чему хорошему не приведёт. Он не настроен на разговоры. Видно было агрессию, исходившую от него. Женщина планировала поговорить с супругом о том, что им пора бы двигаться дальше, определиться с будущим и уже задумываться о детях, но замолчала. Каких детей рожать, если не могут в итоге прийти к миру и взаимопониманию? Возможно, не готовы ещё? Не пришло время? Любе было только двадцать четыре года. Александру уже исполнилось двадцать семь, но юношеский максимализм будто бы ещё шёл с ним рука об руку.

 

— Саш, ну ты чего так горячишься? Правильно обсуждать все свои недовольства сразу, а не скрывать что-то. Лучше ведь определиться, чем потом накопить снежный ком ошибок, которые уже не получится игнорировать?

— Ты считаешь моей ошибкой то, что пашу без продыху? Или в чём ты пытаешься упрекнуть меня? Ты скажи, не стесняйся. Может, я плохой муж и денег в семью приношу недостаточно?

Любе обидно было слышать такие слова. Звучало так, словно она не работала, не занималась ничем полезным и просто сидела на шее у мужа, но ведь всё было совсем иначе. Люба старалась. Она тоже неплохо зарабатывала, ни копейки у мужа не просила, и он частенько мог потратиться просто на свои хотелки. Понимая, что не время для разговоров, Люба поспешила успокоить мужа, но он разозлился не на шутку.

— Как же ты меня достала своими этими возмущениями. Сил никаких нет. Стараешься, пашешь, чтобы получать упрёки. Надоело! – муж грозно стукнул кулаком по столешнице и быстрым шагом ушёл в комнату.

Люба посмотрела на расплескавшийся из кружки чай. Она была уверена, что в отношениях важно вести разговоры, обсуждать всё и приходить к компромиссу, но теперь уже жалела, что начала очередной разговор с мужем.

 

Услышав, как громко хлопнула дверь комнаты, Люба словно вышла из оцепенения. В коридоре гремели дверцы комода.

— Ты куда-то уходишь? – спросила женщина, посмотрев на собранную мужем сумку, стоящую у его ног.

— Я у мамы поживу, пока ты не остынешь, — крикнул Александр, нервно схватил сумку и покинул квартиру.

Люба смотрела на захлопнувшуюся дверь, ощущала боль в сердце и боялась даже просто пошевелиться. Казалось, что внутри оборвалось что-то и теперь кровоточило. Боль сковало все внутренности, а из глаз брызнули слёзы. Хватая ртом воздух, женщина старалась успокоиться, но обида накрывала её плотным одеялом. Руки тряслись, а ноги превратились в ватную массу.

Александр просто сбежал от проблемы. А была ли она? Проблема? Может, Люба сама всё выдумала? Сидя на полу в коридоре, она думала, пыталась понять, что не так в ней. Почему муж решил всё настолько кардинально, покинув квартиру? Их уютное, семейное гнёздышко. Потихонечку Люба успокоилась. Она заставила себя встать, дошла до кровати, рухнула на неё и снова залилась горькими слезами.

На следующий день Люба старалась улыбаться коллегам, делала вид, что всё хорошо, хоть на душе скреблись кошки. Неужели это конец их отношениям? Если муж ушёл, сбежав от разговора, если он не хотел решить все вопросы на берегу, значит, и не желал удерживать на плаву их брак? А было ли что удерживать? Голова раскалывалось. Хотелось получить ответы. Люба попробовала позвонить мужу, но отвечать тот не спешил. Написал только сообщение, что его жене нужно разобраться в себе и правильно расставить приоритеты, что он не готов ежедневно выслушивать её упрёки.

 

Были ли упрёки ежедневными? Да и можно ли назвать всё упрёками? Никогда Люба не обвиняла мужа в чём-то, пыталась узнать, по какой причине он поступил так, а не иначе, спрашивала, есть ли в ней недостатки, которые раздражают мужа. Он даже из-за этого злился. В последний раз Любовь просто пыталась поговорить о будущем, понять причину холодности своего супруга, ведь в последнее время он превратился в чужого человека.

Вернувшись домой и посмотрев на своё отражение в зеркале, Люба не заметила изменений, которые могли бы резко оттолкнуть мужа от неё. Она оставалась такой же, как и в начале отношений, не располнела, в весе тоже не потеряла. Всё было таким же. Так что тогда изменилось? Подумав, что им неплохо было бы приложить ещё одну попытку и попробовать посетить семейного психолога, Люба воодушевилась. Она уже успокоилась и рассчитывала, что муж тоже остынет в ближайшее время, вернётся домой. Однако он не спешил возвращаться.

Прошло ещё несколько дней, и Люба затосковала. Она уже не на шутку волновалась. Делать было нечего – следовало поехать к свекрови, чтобы поговорить с мужем. Если он устал от брака, то лучше сейчас разорвать всё, подать на развод и разойтись, как в море корабли, чем тешить себя надеждами и мечтами, что скоро всё наладится.

Отношения со свекровью у Любы были натянутыми. Она понимала, что Анна Юрьевна начнёт заступаться за своего сына, выскажет обязательно, что именно жена должна прыгать перед мужем на задних лапках и делать всё, чтобы он чувствовал себя главой семьи. Однако не по телефону же вести серьёзные разговоры. Тем более, когда муж избегает их. Придётся смириться с упрёками свекрови. И если Александр не понимал разницу между упрёками и простым разговором, может быть, увидит на деле и поймёт, что жена просто пытается общаться с ним?

 

Люба сделала причёску, макияж, нарядилась, чтобы понравиться мужу, расположить его к общению, и поехала к свекрови. Почему-то неспокойно было на душе, тревожно как-то. Интуиция будто бы останавливала Любу, кричала, что женщине следует бежать подальше.

Решив зайти и купить хотя бы тортик, ведь неловко в гости к свекрови с пустыми руками приходить, Люба свернула в кулинарию. Она вспомнила, что Анна Юрьевна любит сметанники, купила свеженький и медленно побрела к дому. Муж уже должен был приехать с работы. Геолокация показывала, что он дома. Люба волновалась. Получится ли всё наладить, или уже сегодня они с мужем разойдутся? Если разлюбил её Саша, тогда почему ещё не сказал этого? На развод не подал? Боялся, что она закатит истерику? Так ведь горькая правда всегда лучше сладкой лжи.

Пока Люба шла к дому свекрови, ей пришло сообщение от мужа, где он просил перевести немного денег на карту, потому что зарплату в этот раз снова задерживают. Женщина решила не отвечать, ведь всё равно уже скоро увидятся. Она нырнула в подъезд, когда оттуда выходила пожилая пара, поднялась по лестнице, словно оттягивая тот самый момент. Почему тянула – сама не понимала. Может, просто боялась посмотреть суровой правде в глаза?

Позвонив в квартиру, Люба постаралась дышать глубже и собраться с силами. Дверь ей открыла беременная девушка, поглаживающая свой большой живот.

— Ой!.. Саша, а это, кажется, к тебе пришли, — крикнула девушка вглубь квартиры.

Люба остолбенела, глядя на такую знакомую незнакомку. Лично она с Таней не встречалась никогда раньше, но прекрасно знала её по фотографиям, которые видела в телефоне мужа. Это его бывшая девушка. Они встречались какое-то время, но потом не поделили что-то, разошлись характерами, и Таня бросила Александра. А теперь… судя по одежде, в которую она была одета, она жила в квартире свекрови?

 

Цельная картина отказывалась складываться в голове. Обида захлестнула, но разум пока оставался холодным. Хотелось понять, почему ей открыла бывшая девушка Александра.

— Явилась, не запылилась, — выглянула в коридор Анна Юрьевна. – Танечка, ты пойди в комнату, тебе никак нельзя нервничать. А я сейчас поговорю с нашей гостьей, да всё ей растолкую.

— Анна Юрьевна? А где Саша? Что здесь происходит? – выдавила из себя Люба хрипящим от отчаяния голосом.

— Саша в душе ещё. Здесь происходит то, что давно должно было произойти. Не надо только делать вид, что ты не подозревала ничего. Сын мой уже давно разрывался на две семьи. Таня от него беременна. Не мог он её бросить, а я приютила девочку у себя. Не на улице же ей жить, и не квартиру снимать в таком положении. Да и что тут скрывать – она мне всегда нравилась больше, чем ты. Так что я рада даже, что всё так вышло.

Значит, подозрения были обоснованными. Саша так убеждал жену в том, что он не изменяет ей, у них в браке всё прекрасно… а на деле жил на две семьи? Зачем он это делал? Почему просто не ушёл от неё к своей бывшей, если жить без неё не мог? Слёзы застелили глаза. Теперь уже и разговаривать с предателем не хотелось, просто как можно скорее подать на развод.

— Люба? Ты почему приехала без предупреждения? – спросил Александр, вытирая голову полотенцем. Он был одет в одни спортивные штаны, а по обнажённому торсу всё ещё стекали капельки воды, совсем как слёзы со щёк Любы.

 

— А должна была? Чтобы ты спрятал свою любовницу? – отчуждённым тоном спросила Люба.

— Вообще-то, это не совсем то, о чём ты подумала, — заикаясь, сказал Александр, но взгляд потупил.

— Как это не то? Ты уж переставай глупостями этими заниматься, да расскажи ей правду. Между прочим, у тебя скоро дочь родится. Эта пустышка не могла тебе ребёночка родить, а вот Танечка скоро подарит нам маленькое счастье, — вмешалась свекровь. – Объясни ей да растолкуй, как всё на самом деле обстоит.

— Не надо мне ничего объяснять. Я подам на развод. Делить нам нечего, поэтому всё пройдёт быстро. А денег я тебе никаких переводить не буду, конечно же. Всё. Теперь мне всё понятно, — пробормотала Люба.

Александр приблизился к жене, чтобы поговорить с ней, но не успел сказать ей и слова. Вручив неверному мужу торт, Люба побежала вниз по лестнице.

Всё внутри клокотало от отчаяния. Как же он мог так жестоко обойтись с ней? Зачем? А его бывшей нормально жилось, зная, что он от жены приходит к ней? Она ведь всё прекрасно знала!.. Несмотря на это решила родить ребёнка от чужого мужа. Что ей обещал Александр? Развестись с Любой? Так почему не сделал этого раньше? Зачем было тянуть столько времени?

Как добралась до дома, Люба толком не помнила. Она сразу начала собирать вещи мужа, чтобы окончательно выбросить его из своей квартиры и жизни. Откладывать с разводом она тоже не хотела. Люба не ожидала, что Александр решит приехать к ней. Он открыл дверь своим ключом и прошёл в квартиру. Внутри всё закипело от ярости, как сильно захотелось вытолкнуть его.

— Люба, нам поговорить нужно.

— Не о чем говорить. Вот, помоги мне лучше вещи собрать. Разговаривать надо было раньше, а теперь поздно уже.

 

— Люб, ты пойми – я тебя одну люблю. В последнее время я был резок, потому что не знал, как тебе про Таньку сообщить. Мы с ней встретились случайно, всё произошло как в бреду, а потом она беременная.

— И ты систематически навещал её, чтобы подкрепить результат? Слышать ничего не хочу. Я приняла решение, и мы с тобой разводимся.

Александр пытался убедить Любу не рубить сгоряча, дать ему шанс. Он клялся и божился, что с Таней изменил жене только один раз, но это уже и не имело высокого значения. Изменил же, а один раз или десять – это неважно. Двери в сердце Любы навсегда закрылись для мужа.

Развод женщина смогла получить быстро. Не сказать, что безболезненно, но терять любовь всегда слишком горько. Однако Люба сумела переступить через себя. Она погрузилась в работу, начала заниматься вышивкой, и потихонечку боль начала отступать. Хоть после развода к женщине многие коллеги мужского пола начали проявлять повышенный интерес, она не стремилась окунуться в новые отношения. Сначала следовало окончательно отпустить старые, прийти в себя и полюбить себя. Люба винила себя, что муж пошёл на сторону, а потом посмотрела на всё с другой стороны. Разве её вина в том, что неверный не сумел удержать краник и тот сорвало? Нет, конечно же!..

Любовь потихонечку улеглась, как медленно угасающее пламя свечи. Остались воспоминания, но и их развеивало временем.

Люба начала новую жизнь. Она решила продать квартиру и перебраться в другой город, куда её отправляли с работы на новую должность. Повышение придавало женщине в уверенности, что теперь всё будет лучше, чем когда-либо раньше.

— Люб, не уезжай. Вернись к Саше. Он страдает. Ничего не хочет. Всё на твою фотографию постоянно смотрит, — сказала свекровь, приехавшая к Любе без предупреждения, когда та собирала вещи, чтобы освободить квартиру. – А Танька, она же не от Саши ребёнка родила. Нагуляла. Пыталась обмануть нас, да не получилось. Мы её выгнали.

— Вы простите, Анна Юрьевна, но уже не обернуть время вспять. У меня новая жизнь. Того же желаю вашему сыну.

Люба окончательно отпустила Александра из своей жизни, и ей стало гораздо легче. А дальше её ожидало светлое будущее, к которому женщина всегда стремилась.

Всю жизнь Кристину будто сопровождали испытания. Лет до 12 она была довольно счастливым ребёнком, у неё были любящие родители. Но произошёл случай на работе, и папа в один из дней домой не вернулся.

Мама тогда очень сильно переживала, не могла взять себя в руки, и 12-летней Кристине пришлось взять на себя заботу о пятилетнем брате, объяснять ему, почему мама так изменилась, готовить еду, просить у окружающих помощи. Жили они в такой непонятной атмосфере года три, а потом мама Кристины вдруг нашла нового мужа.
 

Кристина думала, что с этого момента жизнь станет полегче, но не тут-то было. Если отец Кристины был человеком очень добрым, никогда ни с кем не шёл на конфликт, и даже пауков дома не прихлопывал, а выпускал их на улицу, то Руслан оказался совсем другим. Он за словом в карман не лез, сразу же говорил, что думает.

— Кристин, почему там на диване опять твоя кофта лежит? Ты же девушка, должна уметь дом держать в порядке. Когда замуж будешь выходить, тоже так будешь дома бардак разводить?

Кристина не знала, что и ответить. Считай, она была хозяйкой в этом доме целых три года. Только в последний год мама начала отходить от всего, и вот встретила Руслана, снова начала готовить, дома убираться. И почему в этот момент Кристина оказывается крайней, интересно.

Каждый раз отчим к ней цеплялся, но в то же время почему-то сильно хотел обучить её играть в футбол. Даже в секцию её записал, хотя Кристина не хотела, но перечить отчиму не могла и пожаловаться матери на него тоже. Она скорее бы огрызнулась на дочку, что она обижает её любимого Руслана.

Поэтому Кристина как можно быстрее постаралась переехать, чтобы жить отдельно. Удивительно, но её брата Максима отчим не обижал. Может, у него было предубеждение именно по отношению к женскому полу…

 

В университете Кристина познакомилась с Леонидом. Лёня сразу же ей понравился. Он был такой общительный, умный, харизматичный. Ко всем девушкам подкатывал, но только не к ней. Кристина даже не знала, почему её это не обижало.

После жизни с таким отчимом она уже привыкла, что её никто не замечает. Да и хорошо, что не замечают, а то найдут, к чему придраться. Поэтому в своей группе Кристина популярности особо не сыскала. Была у неё тут пара подруг, да и всё. Ну, иногда просили списать, потому что Кристина старалась прилежно учиться.

И тут в конце года устроили вечеринку. Кристина ещё долго думала, идти туда вообще, или нет, и всё-таки решила, что стоит. Всё-таки некрасиво, когда тебя приглашают, отказываться. Подружки очень хотели, чтобы она пришла. И там, пока она стояла у стенки, к ней вдруг подошёл Лёня. Разговорились. Сразу было видно, что он уже был навеселе

— Кристина, а почему ты такая неприступная?

Кристина опешила от этого вопроса, но чем больше они с Лёней разговаривали, тем яснее всё становилось. Кристина давно Леониду понравилось, но он всё боялся к ней подойти, потому что она выглядела так, будто откажет ему прямо сейчас вот на месте. Особенно учитывая его относительно лёгкое отношение к женскому полу.

 

— Да ты не обращай на это внимание, — махал рукой Леонид. — Это всё несерьёзно. Я почему к ним подхожу? Потому что не боюсь. А вот с тобой мне было немного страшновато. Странное признание, да?

После этого разговора Кристина и Леонид начали часто общаться, а потом уже прослыли в университете парочкой. После окончания учёбы они съехались. А через пару лет поженились.

Спустя некоторое время у них родился ребёнок. Кристина чуть ли не впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему счастливой. Но ведь не могло счастье длиться бесконечно? Родственникам Леонида Кристина сразу же не понравилась.

Им не нравилось, что она почти не рассказывает о родственниках и не общается с матерью. Кристина навещала только младшего брата, беспокоилась, как ему там. Но в отличие от неё, Максима в этой семье любили.

Но похоже, у Кристины не могло быть никакой нормальной семьи, кроме собственного ребёнка. Свекровь постоянно придиралась, то Кристина памперсы неправильно надевает, то смесь у неё слишком горячая. Да и вообще, убралась хотя бы в квартире нормально. А то перед мужем стыдно. Ну и после беременности себя Кристина всё никак в порядок привести не может. Хотя бы помыла свои три волосинки, а то ходит растрепанная вся.

Что для Кристины стало удивительным, так это то, что Леонид особо сыном не занимался. Всё делала Кристина, а он с маленьким Лёшей проводил где-то час в день. Конечно, беременность эта была незапланированная, но Кристина и подумать не могла, что у мужа может быть такое отношение к собственному ребёнку.

Она ведь как только взяла это маленького чудо на руки, то сразу поняла, что это вся её жизнь. Что она всё что угодно сделает ради этого маленького комочка. Казалось, муж этого родительского стремления Кристины не разделял.

 

И чем дальше шло время, тем сильнее Кристина чувствовала, как Леонид от неё отстраняется. Вот уже уходить как-то часто стал. Каждую неделю он по пятницам приходит только поздним вечером, а Кристина сидит на кухне и ждёт его, нервничает.

Поэтому Кристина не особенно удивилась, когда Леонид заявил, что он больше её не любит. Разве что она не ожидала, что он польёт её такой грязью.

— Ну ты бы на себя хоть посмотрела, — говорил Леонид, явно навеселе. — Ты вся в ребёнке, про меня совсем забыла. Ходишь вон в старой футболке с дырками, ноги стала реже брить.

Превратилась из красивой женщины в какую-то клушу. И ты думаешь, что мне такая будет интересна? Нет, в море рыбки много плавает, и я нашёл другую. Поэтому знаешь, я всё решил. Мы же в моей квартире живём, так? Ты хоть что-нибудь сделала, чтобы её заслужить? Мне кажется, что нет. Свою роль, как жены, ты отыграла плохо. Поэтому можешь собирать свои вещички и укатывать, куда хочешь.

— Лёнь, а как же Лёша? — опешила Кристина.

 

— А что, Лёша? — с невозмутимым видом спросил Лёня. — Алёшу вместе с собой забирай. Ты меня хотя бы раз спросила, хочу ли я вообще этого ребёнка? Правильно мать мне говорила, зря я с тобой вообще связался. Так что бери этого своего отпрыска и уходи куда хочешь.

Кристина еле сдержала слёзы, но отправилась в спальню и собрала вещи. Как бы ещё объяснить Лёше, почему им придётся уйти из дома и почему папу, скорее всего, он не увидит больше.

Были у Кристины какие-то сбережения, копейки буквально, на них она решила снять квартиру. Первое время переждала у подруги из университета. Алина поверить не могла, что Леонид оказался таким человеком. В университете-то он всем нравился, и многие девушки хотели выйти за него замуж и считали, что Кристине очень повезло. Да уж, привалило везение…

Растить маленького ребёнка одной было тяжело, а от алиментов Леонид всячески уклонялся. У Кристины не было особого желания чего-то от него добиваться. То ли она уже привыкла к такому отношению, то ли ей просто не хотелось больше видеть Леонида после того, что он с ней поступил.

Вместо этого Кристина решила, что свои чувства будет выражать в живописи. Днём она работала, потом приходила домой, заботилась о ребёнке, а по вечерам рисовала картины. Она нашла кружок, в котором такие же люди, как она, обсуждали творчество, искали идеи вдохновения. Иногда они организовывали выставки в клубе, на которые приходило совсем немного людей.

 

Один раз зашёл к ним странный мужчина. Выглядел он довольно бедным, и вдруг спросил у Кристины, может ли она подарить ему свою картину. Сама не зная почему, Кристина сказала, что да. Мужчина так восхищался её творчеством, что она просто не могла ему отказать.

На следующий день этот мужчина вернулся и сказал, что готов заплатить за эту картину деньги, и поинтересовался, не против ли она сделать для него заказ. И чем чаще они общались с Андреем, так звали этого мужчину, тем больше находили между собой общего.

И вот однажды в их доме с Андреем, когда они уже поженились, устроили благотворительную вечеринку. Каково же было удивление Кристины, когда она увидела в толпе знакомое лицо. Это был Леонид. А ведь прошло целых семь лет с момента, как они виделись…

Леонид улучил момент, когда Кристина была одна, и спросил её, как она пришла к такой жизни. Кристина неохотно поделилась с бывшим мужем историей своей жизни, умалчивая подробные детали.

Леонид посреди рассказа вдруг схватил её за руку и сказал, что жалеет, что тогда с ней так поступил. Но Кристина руку отдёрнула и сказала, что видеть его не желает. А потом попросила мужа выставить нежеланного гостя из дома.

Марина сидела на скамейке в сквере напротив офиса и наблюдала, как прохожие кутаются в лёгкие куртки. Она любила раннюю осень. Когда ещё можно было погреться в лучах осеннего солнца, но в воздухе уже витал морозный аромат приближающейся зимы.

Женщина достала из сумки телефон. Половина третьего — Иван опаздывал. Обычно муж забирал её с работы, и они вместе ехали на обед в небольшое кафе неподалёку. Марина уже собиралась набрать номер, как вдруг услышала знакомую мелодию звонка.

— Привет, любимый, ты где? — с лёгкой улыбкой произнесла Марина, поднося телефон к уху. — Я уже тебя заждалась.

— Привет, Марин. Прости, солнышко, я сегодня не смогу тебя забрать. У меня срочное совещание, потом нужно доделать отчёт. В общем, завал на работе.

— Понятно. Тогда увидимся вечером.

 

— Да, конечно, милая. Я тебя люблю, — поспешно произнёс Иван. — Всё, целую, мне пора бежать.

Связь прервалась. Марина задумчиво убрала телефон в сумку. В этот момент она ещё не знала, что случайный звонок мужа станет началом цепочки событий, которые навсегда изменят их жизнь. Когда Марина вернулась домой, то обнаружила, что Иван уже там. Услышав шаги жены, он резко поднял голову.

— Марин! Ты уже дома! — Иван вскочил со стула и подошёл к ней, чтобы помочь снять пальто. — Я все-таки освободился пораньше. Но уже не стал звонить. Ты же все равно, наверно, на автобусе уже поехала.

— Да, я вижу, — Марина постаралась улыбнулась. Муж как-то странно себя вел.

— Как прошёл день? — спросил Иван, повесив пальто в прихожей.

— Да как обычно, — пожала плечами Марина. — Ничего интересного. А у тебя как дела на работе?

— Да всё нормально, — ответил Иван немного отстранённо. — Обычная рутина.

За ужином муж был молчалив и задумчив. Да что происходит-то?

— Ваня, что случилось? — не выдержала наконец Марина. — Ты сегодня какой-то странный.

 

— Да нормально все, — поспешно ответил Иван. — Просто устал на работе.

— Вань, ну я же вижу, что что-то не так, — настаивала Марина. — Расскажи. Что такое?

Иван вздохнул и, отложив вилку, посмотрел на жену. В его глазах читалась борьба. С одной стороны, он явно не хотел рассказывать ей о своих проблемах. Но с другой — тяжело было носить это в себе.

— Ладно, — пробормотал он наконец. — Только пообещай, что не будешь волноваться.

— Ваня! — Марина с укором посмотрела на мужа. — Ну что ты как маленький? Говори уже давай!

Иван опять вздохнул и, откинувшись на спинку стула, начал говорить.

— Сегодня мама звонила. У неё проблемы.

— С тетей Валей что-то случилось? — Марина знала, что отношения со старшей сестрой у свекрови были, мягко говоря, напряженные.

 

— Да нет, с тетей Валей все нормально, — отмахнулся Иван. — Дело в другом. Маме нужны деньги. На машину.

— Деньги? — Марина нахмурилась. — А сколько?

Иван назвал сумму. Марина побледнела. Сумма была немаленькой. Да, у них были кое-какие сбережения. Но эти деньги они откладывали на первоначальный взнос по ипотеке. Хотели из их старенькой двушки в трешку переехать.

— И что ты ей сказал? — тихо спросила Марина.

— Пообещал ей помочь, — пробормотал Иван.

— Ты серьезно? — Марина не могла поверить своим ушам. — Ваня, мы же эти деньги копили на квартиру!

— Я все понимаю, Марин, — Иван виновато опустил голову. — Но если маме деньги нужны.

— А нам, значит, не нужны? Ты хоть представляешь, сколько раз я отказывала себе во всем, чтобы отложить хоть немного? И ты так просто решил отдать наши деньги своей маме?

— Марин, ну накопим еще.

Марина с горечью усмехнулась.

— Когда? Через год? Через пять лет? А если у твоей мамы опять проблемы будут?

 

— Марина, ну, не надо так, — умоляюще произнёс Иван.

Марина развернулась и вышла из кухни. Сколько раз ей приходилось отказывать себе в обновках, в походах с подругами в кафе. Да и выгадывать на продуктах порой приходилось, чтобы отложить хоть немного. А тут у него мать, видите ли, машину захотела новую!

Марина прекрасно знала свою свекровь. У той вечно были какие-то «непредвиденные обстоятельства». То ей срочно нужно было лететь на другой конец страны к очередной подруге детства. То делать ремонт на даче. То покупать новый телевизор, потому что старый «совсем смотреть невозможно». И Иван всегда, всегда шёл у матери на поводу!

Марина услышала, как в комнату вошел муж. Включил свет.

— Марин, ну прости меня, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Я тебя понял. Не будем деньги ей давать.

— Ваня, дело не только в деньгах. Ты всё время ставишь свою маму выше меня. А у нас, вообще-то, сын скоро уже в университет идет.

— Ну что ты такое говоришь, — Иван обнял Марину за плечи.

— Тебе нужно научиться говорить «нет» твоей маме. Мы не можем всё время жертвовать своими планами ради её сиюминутных желаний.

— Ты права.

Ну вот, вроде бы и разрешили разногласия. Через пару дней Марина решила встретиться с подругой. Она рассказала подруге о ссоре с мужем, о свекрови и её вечных «проблемах». Подруга, как всегда, внимательно выслушала и поддержала. Возвращаясь домой, Марина решила позвонить мужу. Сказать, что скоро будет дома.

— Привет, Вань. Я уже на пути домой. Думаю, минут через двадцать буду.

 

— Хорошо, милая. Я тут как раз доделаю кое-что и буду тебя ждать, — ответил он привычным тоном.

Марина улыбнулась и уже хотела положить трубку, как вдруг услышала до боли знакомый голос свекрови:

—Да не переживай ты так. Нормально всё будет. Марина твоя ничего не узнает.

У Марины перехватило дыхание. Иван не отключил телефон.

— Мам, ну а вдруг она что-то заподозрит? — с тревогой произнёс муж.

— Вань, ну скажешь, что у тебя на работе аврал, премию не дали. Ну или ещё что-нибудь придумай.

Марина, словно окаменев, слушала этот разговор. Он серьезно? Матери деньги решил дать? Ведь они всё обсудили, он же обещал!

— Ну не знаю, мам… — неуверенно протянул Иван.

— Ванечка, миленький, ну пойми ты, — засюсюкала свекровь. — Это же моя мечта! Я всю жизнь о такой машине мечтала! А тут как раз акция, скидка такая хорошая.

— Ладно, мам, хорошо. Завтра переведу деньги, — обречённо вздохнул Иван.

 

— Вот и умничка! — обрадовалась свекровь.

— Всё, мам, давай я побегу, а то Марина уже едет, — торопливо произнёс Иван.

— Да-да, конечно, давай.

Пока муж ничего не понял, Марина побыстрее положила трубку. Он всё-таки решил отдать деньги матери и при этом врал ей в лицо. Когда Марина подошла к дому, она не знала, что делать. Она могла бы сразу сказать мужу, что всё знает, устроить скандал. Но что это изменит?

Он уже предал её доверие. Злость на мужа смешивалась с обидой на саму себя. Почему она всё это время закрывала глаза на его поступки, веря, что все изменится?

Марина открыла дверь и вошла в квартиру. Иван сидел за столом и что-то увлеченно читал. Подняв глаза, он улыбнулся ей.

— Привет, любимая! Как день прошел?

Марина молча прошла в спальню. Иван последовал за ней.

— Марин, что случилось? Ты такая бледная.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросила она.

Муж растерялся.

— Ты о чем? — промямлил Иван.

 

— Не притворяйся, Ваня. Я все слышала. Ты трубку не положил. Ты собираешься отдать маме деньги. Хотя меня заверял в обратном.

Иван вздохнул. Он понял, что обман раскрыт.

— Марин, я… я не хотел тебя обманывать… Прости меня.

— Простить? — повторила Марина. — Легко сказать. А как мне теперь тебе верить?

— Марин, ну пожалуйста, не сердись. Я просто не хотел тебя расстраивать. Мама же просила…

— Просила? — перебила его Марина. — А ты, как маленький мальчик, сразу побежал. Вань, так продолжаться больше не может. Я не могу больше так жить. Я — твоя жена, и у нас своя семья. Но каждый раз, когда твоя мать чего-то хочет, ты ставишь её желания выше наших.

Марина начала собирать вещи.

— Я пока у мамы поживу.

И уехала в тот же день. Иван каждый день ей звонил, и иногда она даже отвечала. Все извинялся и извинялся, а потом предложил завести отдельный счет. Чтобы она все могла сама видеть, куда он деньги переводит. Марина все-таки дала мужу шанс. Может, все-таки он, наконец, все поймет…

Людмила проснулась от лая собаки. Взглянула мутным зрением на часы — только восемь вечера. Весь день боролась с сонливостью после смены и на тебе — прикорнула. Ох, беда… Теперь не заснуть до двенадцати. Пёс продолжал надрывать глотку, но как-то радостно прискуливая, словно знакомого человека увидел.

— Принесла кого-то нелёгкая? Или голодный он? Я ж его вечером не кормила…

Накинув куртку, Людмила вышла в сени и прихватила с собой пакет с сухим кормом. Жировал время от времени её Ясень на покупном — объедков со стола оставалось мало: сын в армию ушёл, готовить не для кого.

— Да вышла я, уймись! Ясень, тю-тю, где ты там?

Но нет… Не до еды Ясеню. Пёс лаял чётко в сторону калитки. Увидев хозяйку, завилял ещё резвее хвостом, но с места не сдвинулся. Людмила всмотрелась в темноту через штакетник сбоку — вроде бы видны очертания фигуры за калиткой.

— Кто там? Вы ко мне? Тихо, Ясень, ух я тебе!.. — кутаясь покрепче в куртку, прикрикнула Людмила.

Холодно как, батюшки! Славно треснуло об землю морозцем! Пока Людмила, бросив у ворот пакет с кормом, двигала засов, то услышала, как по скрипучему снегу стали удаляться от неё шаги. Успела она увидеть, что в темноту убегает тонкая фигура, сумка в руках подпрыгивает.

 

— Эй, эй, женщина, погодите! Вы чего хотели-то?

Фигура ещё быстрее задвигалась, на рысь перешла. Людмила — за ней. Что за странности?

— Да стойте же! — пыхтя, требовала Людмила. — Ай, да ну тебя…

И тут фигура, пробежав ещё несколько шагов, остановилась и так и осталась стоять, опустив голову, словно силы её на этом иссякли. Сумка из женской руки выскользнула, погрузившись бесшумно в снег. Людмила поморгала в непонятках, подошла ближе. Развернула незнакомку к себе.

— Полечка! Вот те на! Ты чего это? А я подумала: что за женщина, а это ты, девчулечка. Ну так что ты? Хоть посмотри на меня!

Полина так и стояла понуро, глаза опустив. Людмила знала её, видела раза три с сыном. Встречались вроде бы… По крайней мере сын приударял. Да только оборвалось у них всё резко месяца за три до призыва и Вовка, сын её, успел с другой покрутить. Ох, и ветреный он, девчонок менял, играючи.

— Ну так что хотела ты, Поль? С Вовой потолковать? Так его в армию с месяц как забрали, ты не знала разве?

— Знала. К вам я… — несмело выдавила из себя Полина, по прежнему не поднимая глаз.

Первая мысль Людмилы была — может с Вовкой что-то случилось, а она не в курсе ещё? Сердце враз обдало холодом.

 

— Что такое? Ну говори!

Полина подняла на неё несчастный взгляд и открыла рот, набрав холодного воздуха, как вдруг подхватился ветром от земли снег за спиной Людмилы и, качнувшись одним вихрем, впился в лицо Полины колкими снежинками. Людмила, повинуясь какому-то материнскому инстинкту, схватила девушку за руку — та была ледяной, почти онемевшей.

— Ой, дитё! Пошли в дом, что стоять тут на холоде! Я сумку твою возьму, ты вперёд иди, только у ворот погодь — я придержу собаку. Вообще он мирный, но мало ли.

Ясень встретил ночную гостью радостным лаем, завилял что есть мочи хвостом в виде бублика.

— Ты иди, иди! — командовала Людмила, — в сени и налево дверь, раздевайся там. А я собаке поесть насыплю.

Полина, стесняясь, кивнула, и стала подниматься на крыльцо.

— Ну что ты, а? Ну что? — погладила собаку Людмила, — мой же ты славный! А кто у меня хороший мальчик? Ты! Ты! Идём под навес. Где твоя миска? Ну всё, ешь, заслужил.

Потом взгляд Людмилы стал озабоченным. Она посмотрела на кухонное окно, в нём промелькнула закутанная в тёплое фигурка Полины.

«И чего это она на ночь глядя?» — вновь подумала Людмила тревожно.

 

Когда хозяйка вернулась в дом, гостья уже стояла раздетая, прижимая к себе зимнее пальто. Сверху, касаясь пола, ниспадал её цветастый шарфик. Людмила оставила сумку Полины у порога.

— Ты прости, я соображаю плохо после сна, — подошла к кухонному гарнитуру Людмила, — вырубило меня после суток. Кинь на кресло пальто и садись. Давай чайку попьём? Или ты голодная? У меня пюрешка есть с котлетами, правда, вчерашняя.

— Нет, я не голодная, спасибо, но чай можно, если вам не трудно.

— Садись, я мигом, — скомандовала Людмила и принялась зажигать газовую плиту.

Пару минут провели в тишине. Людмила достала чайные пакетики, разложила по кружкам. Ну и долго будет сидеть молча этот ребёнок? Сколько ей? Лет семнадцать-восемнадцать? На вид совсем дитё, замкнутая, стеснительная.

— А я, знаете ли, от родителей ушла. Они меня выгнали, — вдруг заговорила Полина, водя розовым пальчиком по узору на скатерти. — Сказали, раз не хочешь делать аборт, так иди к тому, с кем нагуляла, а они эту кашу расхлёбывать не будут. Хм, — хмыкнула она в конце, пытаясь подавить слёзы.

— Какой аборт? О чём ты, деточка? — застыла Людмила с пакетом сахара (хотела досыпать в сахарницу, а то осталось на дне).

— Обыкновенный. Ребёнок у меня будет от Вовы вашего.

Людмила нахохлилась, как наседка, голову вбок повела. Вот так новости! Тут ещё и чайник за спиной засвистел, чуть не обронила она тот сахар. Всё выключила, села напротив Полины. Глаза — как два бабушкиных мотка для вязания. А гостья та никак прямо смотреть не решается, сидит вся зажатая, конопушки на побледневшей коже выделяются явственно, рыжеватые ресницы дрожат, и сама Полина рыжая, не очень красивая, но уютная, милая девочка. Глазки у неё с каким-то печальным разрезом, внешние уголки вниз опущены, губки тонкие совсем, теряются среди всего этого конопатого буйства. Да, не очень красивая… Но вот взглянёшь на неё — и сразу улыбнуться охота, потому что она тёплая и приятная, как солнышко.

 

— Он за мной ухаживал, вы знаете. Я думала, что нравлюсь ему… Я-то в него влюблена давно, с седьмого класса… А он, оказывается, с пацанами поспорил на канистру бензина, что меня того… ну вы понимаете. Первым моим будет. Вот и добился своего — напоил меня, заболтал, а я, д*ра наивная, уши и развесила… На следующий день ваш Вова уже обнимался с другой, а на меня смотрел с усмешкой, с задоринкой. Вроде — «а что такого? Мы люди свободные, я тебе ничего не обещал».

Людмила тяжело и глубоко вздохнула и только и смогла выдавить из себя:

— Ох!

Полина, осмелев, подняла глаза на Людмилу:

— Я сразу не поняла, что беременна. У меня и месячные вроде бы были, ну как… мазали, не по графику. Ну я думала сбой, у меня уже так бывало. Потом тест догадалась сделать. Сегодня мама возила меня к гинекологу… Двенадцать недель… ещё можно… но я не могу убить этого ребёнка. Дома такой скандал! Ой, что папка кричал!.. проклинал!

Полина прижала руку ко рту, вся сморщилась. Людмила не знала что и вставить.

— В общем выгнали они меня на эмоциях. А куда мне идти здесь? Они-то думают, что я погуляю и одумаюсь, но нет! Я могу поехать к бабушке, она в Липках живёт, далеко, сегодня уже никак. Вы не могли бы приютить меня на одну ночь, если можете?..

Людмила, поняв наконец, что конкретно от неё нужно, встрепенулась.

— Да оставайся конечно! И даже не на одну ночь, а на сколько потребуется. Что же я — места не найду для тебя в трёхкомнатном доме?

— Спасибо.

 

— А с Вовкой я поговорю, завтра же позвоню этому поганцу. Жениться на тебе заставлю после армии, ишь ты!

— Не надо. Не любит он меня. Не хочу я таким образом замуж.

— Ну, знаешь ли, — деловито возразила Людмила, наливая в позабытые чашки кипяток, — вам теперь свои хотелки стоит подальше засунуть — это я тебе как мать, вырастившая сына, говорю. Отгулялись, отплясались и будет с вас. Теперь взрослая жизнь настала, ответственность. Вова из армии вернётся, дай Бог, поумневшим, более взрослым. Сейчас-то он что? Пацанва с ветром между ушей. А в армии из него всякую дурь повыбьют. Тебе сейчас главное не нервничать. Я вот забыла — ты же в техникуме учишься, да? Мы с тобой в автобусе пересекаемся.

— Да, третий курс.

— А в каком?

— На медика.

— Ну гляди-ж ты! Коллеги, значит! Я в областной больнице старшей медсестрой работаю, в отделении хирургии. Мир тесен!

— Это точно.

Поболтали ещё по мелочи, Полина не отличалась словоохотливостью — стеснялась. Стали ко сну готовиться.

— Я тебе у Вовы застелю, у него кровать хорошая.

— Спасибо.

— А тебе завтра на пары?

 

— Ага.

— И мне на работу — подменить просили до вечера. Значит, вместе поедем на автобусе. Ну, спи, отдыхай, и ни о чём не думай. Утро вечера мудренее, авось родители твои успокоятся, завтра сами на поклон придут.

Полина промолчала. Уж сколько ей наговорил отец… Обидел сильно.

Не спалось Людмиле до позднего часа. Накатала она письмо сыну длиною в целую простыню, поругала, разъяснила как жить надо правильно, припомнила ему уход отца — каково ему, мальцу, было расти в безотцовщине? Разве этот ребёнок заслуживает подобного?

«В общем, Вова, не разочаровуй меня окончательно. Много я терпела твои выбрыки, хватит дурака валять, из армии вернёшься уже папой и возьмёшь семью под свой контроль. Будь мужчиной!»

А Полина постояла в его комнате, походила туда-сюда, рассмотрела вблизи его маленький мирок. Всё равно любила. Казалось ей, что есть в этой комнате до сих пор и запах Вовы — настойчивый, терпкий, развязный… Потом легла на его постель и пыталась заснуть, обнимая его подушку. И придушить его охота, и… простить. И простила бы, если бы он сделался взрослым.

Утром по дороге на остановку их ждал сюрприз — встретилась им соседка Полины, довольно беспардонная и нахальная женщина.

— Полька! Жива! И идёт себе, коза-дереза такая! Ты хоть в курсе, что родители тебя всю ночь разыскивали, с ног сбились? Всё село на уши поставили! А она идёт как ни в чём не бывало! Домой шуруй! Мать там на валерьянке, я слышала, что с утра собирались ехать в милицию.

— Не пойду! — отвернулась Полина и пошла дальше. Людмила удивилась: а девчонка не мямля, есть стержень.

— Они меня обидели и сказали, что видеть больше не хотят, так чего же искали?

Соседка на неё глаза так и вытаращила.

 

— Ишь крутая какая! Ты посмотри! Я, между прочим, с ними ходила! Ты где была?

— Передайте им, что я пошла туда, куда меня послали!

Соседка опять рот открыла, но Людмила шикнула:

— У меня она была, не кипятись!

— А чего у тебя ей…

— Пусть родители вечером приходят, передай им. Там и поговорим. Всё, давай, а то мы на автобус опаздываем.

Возвращались также одним автобусом, не сговариваясь — так уж получилось. Под воротами их уже ждали родители Полины: отец бешенный, мать на нервах.

— Всё, Поля, показала характер, перепугала нас с матерью до седины и будет с тебя — ворчал отец под аккомпанемент собачьего лая. — Я тебя, так и быть, за этот случай прощаю, сам тоже виноват, наговорил лишнего. Давай… вещички собирай и завтра в больницу поедем устранять это недоразумение.

— Не поеду!

— Ты чего это устроила? — взвизгнула мать, — не знаешь что ли, что сердце у меня?

— Да откуда там взяться сердцу, если вы ребёнка моего хотите…

 

— Тише, тише, давайте спокойнее… — попыталась успокоить их Людмила. — Зайдём во двор и поговорим, ладно? Чтобы никто не слышал.

Мать Полины как зыркнет на неё:

— Так, выходит, от вашего кобелька она?.. Хорошо сына воспитываете, ничего не скажешь. А она всё отнекивалась, всё отбрыкивалась! Тайну великую сделала! Застыдилась небось от такого папаши!

— Мама!

— Пошли, Поля, здесь всё понятно, — сказала Людмила, приобняв девушку за талию и направляя к калитке.

— Нет, вы куда? ДОМОЙ, Полина!

— Пустите! Не имеете права! — вырвалась она от растопыренных рук отца, — мне уже есть восемнадцать, поэтому где хочу, там и буду жить!

— Вот нужна ты здесь нахлебницей! — возмутилась мама. — Пожалей человека! Сколько там у медсестры той зарплаты!

— Ничего, ничего, — возражала Людмила, заталкивая во двор Полину, — на тарелку супа найдётся. Зато грех на душу не возьмёт — родит ребёнка. А я помогу чем смогу, с голоду не помрём.

— Полина! Дочка! — крикнул уже через забор отец, — не губи свою жизнь! Одумайся!

Никто ему не ответил, только пёс Ясень неистово лаял, защищая хозяйку и её новую дочь.

 

«Вот те на! — думала Людмила, — ну и девчонка! Пришла ко мне чисто овечка, еле блеяла о судьбе своей, да и на вид покорная, как ангел. А на следующий же день такие зубы показала, что мама не горюй! Во характер!»

Прошло недели две и получила Людмила ответное письмо от сына. Прочитав, смяла его в кулак, глаза почернели от злости. Писал, чтобы мать не выдумывала и отправляла девчонку назад к родителям, а ему, мол, женится ещё не охота. «Тем более я её не люблю, мы разного поля ягоды. Я весёлый, озорной, простой парень, ну, ты знаешь сама. А Полька что? Скучная она, как учебник по всемирной истории. Не беси, мам, и не лезь в мою жизнь. Гони её к чёрту.»

— Что пишет он, тёть Люд? От Вовы письмо ведь? — поинтересовалась Полина, увидев конверт.

— Он… впечатлён. Ничего особенного. Говорит, если сын будет, чтобы назвали Кирюшей.

— Неужели? — подняла одну бровь Полина. — А если девочка?

— Катенькой, — соврала как на духу Людмила.

— В таком случае может я ему тоже напишу? Дайте адрес.

— Нет! Полина! Вы, молодые, только портите всё.

И добавила уже более примирительно, с улыбкой:

— Попозже, ладно? Пусть у него всё хорошенько переварится. Ему ещё два года без месяца служить, успеете.

Так и зажили. Живот у Полины попёр… Родители, втихаря от дочери, начали подсовывать Людмиле денег на её содержание. Смирились они, раскаялись, но точку примирения найти не могли.

— Да не нужны они мне! Сами справимся! — отказывалась Людмила.

 

— Возьми, Люд, совесть мучает! — умоляла мать, — хоть как-то ей поможем, бедной девочке!

— Ладно, отложу на ребёнка.

Близилась весна, а это значило, что вскоре всё село удостоверится в беременности Полины. Люди уже судачили… С чего бы это жить девчонке у чужой женщины?

— И ты надеешься, что он из-за пуза на тебе женится? Ты с приветом или просто бессовестная? — журила Полину сестра. — Повисла на шее у матери его… Женщина-то при чём? Вовка на спор тебя соблазнил! Понимаешь: на-спор! Поиграл и всё, а ты ждёшь. От самой себя не противно? Гордости, видно, совсем нет у тебя!

— Он должен теперь, Рая. Я верю, он одумается, — возражала Полина, отковыривая надтреснутую краску с калитки.

— Вот чудная… — возвела глаза к небу сестра. — Вернётся из армии и дальше гулять будет, помяни моё слово. А ты, как ненормальная, прицепилась к его матери. Возвращайся хоть домой, хватит и себя и нас позорить! Все над тобой смеются, Поля! Знаешь что твой Вовка ребятам написал? Что вообще домой не вернётся, если ты оттуда не смоешься!

Полина поджала губы в одну нить. Сказала резко, как плюнула:

— Врёшь ты всё.

— Тебя, Поля, маньячкой за глаза называют, — призналась с неохотой Рая. — Не хотела говорить, но надо же как-то привести тебя в чувство. А как это ещё воспринимать со стороны? Оккупировала его дом, сидишь и ждёшь, как в засаде! Нет, всегда ты была с чудинкой, а от беременности мозги, видно, совсем набок съехали.

 

Рая сочувственно и ласково положила руку на плечо младшей сестры. Ещё жальче стало ей родную душу. Поругать — поругала, а о ласковом слове забыла…

— Возвращайся домой, Поля. Ну родишь ты ребёночка без отца, ничего — вырастим. Будем всей семьёй любить и растить. Зачем ему такой папашка, сама подумай? Лодырь, обманщик, хам! Разве мало было тебе унижений? Вернётся и выгонит тебя, ещё и скандал устроит.

— Я подумаю, — засомневалась Полина.

— Вот и славно! Вот и ладненько! Ух, сеструха! — обняла её Рая сбоку. — Ждём тебя сегодня же! Вещички собери, но с собой не тащи — папка заберёт потом. Новость тебе дома расскажем!

— Какую?

— А вот придёшь — и узнаешь, — хитро улыбнулась сестра, глаза её заблестели, как звёзды.

Полина вернулась во двор, постояла в нерешительности. Подошёл к ней, махая хвостом-бубликом, пёс Ясень. Погладив его, Полина склонила к себе ветку яблони, нависшую над оградкой для клумбы, понюхала нежно-розовый цветок — сладко как! Тут и дитё в животе шевельнулось — большой он уже, восьмой месяц пошёл. Полине казалось, что это мальчик. Ей хотелось мальчика. Каждый мужчина мечтает о сыне! Вот взять папку их — он не раз радовался, что первым родился сын, его гордость, продолжатель фамилии Макшановых. Это потом уже, через пять лет одна за другой девки пошли. Вова тоже, наверное, радовался бы больше мальчику. Ведь это будет его ребёнок! Разве сможет он остаться совсем чёрствым?

Но разговор с сестрой возымел эффект над Полиной, заставил впервые ясно взглянуть на себя со стороны. Хоть тётя Люда и уверяет, что она ей совсем не мешает, наоборот, вдвоём веселее, уютнее, но что дальше-то? Вернётся Вовка из армии и что — насильно поженят их? Да и что она тут будет делать целыми днями одна с ребёнком? Дома хотя бы мама есть, да и вообще родное всё, своё.

 

Вечером Людмила вернулась, а у Полины уже собрано всё.

— Ты мне, Полечка, совсем не мешаешь, может останешься? — говорила Людмила. — Всю жизнь я о дочке мечтала, родной ты мне стала за эти четыре месяца. Мальчишки-то что они? Вложила в своего всю душу, а он, гляди, вырос и «привет, мама». Совсем меня слушать не хочет, останусь одна я…

— Что вы так? Писал он что-то?..

— Где там! — призналась Людмила, — два письма от него за всё время, и те с просьбами к нему не лезть. Не нужна ему мать…

— Ну раз вы не нужны, то я и подавно.

Людмила помогла Полине надеть пальто, обвязала её заботливо платком.

— Ты ко мне заходи, хорошо? Не забывай.

— Конечно.

— И когда рожать поедешь, пусть сообщат мне. Я кулачки держать буду и приеду на выписку.

— Ладно.

— И это, погоди… — кинулась Людмила к серванту. — мать твоя деньги давала, я их не тратила. Сейчас…

— Не надо, тёть Люд! Я и так сколько вас объедала! Не возьму!

— Ну ладно, я тогда на них коляску куплю для Катюши.

— С чего вы взяли, что будет девочка? — удивилась Полина.

Людмила замялась, смущаясь:

— Сон мне приснился, будто завязываю бантики ребёнку… Такая хорошенькая, волосики кудрявые блестят… А цветом они белые-белые, как у Вовы в детстве были. Ну я и стала будущего внука про себя Катюшей звать.

Полина заметно расстроилась.

 

— Да ведь то просто сон! Ещё ничего неизвестно! То может мечты мои просто. А вообще без разницы: мальчик, девочка. Главное, что родное. Кто родится, того и полюбишь, поверь.

Вернулась Полина домой, а там новости — сестра её Рая замуж выходит, нашла жениха зимой в городе. Полина с виду порадовалась, а самой обидно на судьбу — почему так? Ведь все прочили именно Полине светлое будущее… Рая совсем некрасивая: полноватая, щёки чисто деревенские, круглые, училась посредственно… Характер, конечно, у Раи здоровский: весёлая, уверенная, знает себе цену и рассудительная по-житейски. Полинке бы многому у неё поучиться. Внешне она поинтереснее сестры, поярче, рыжая всё-таки, но не зря говорят, что внешность — ничто, а поведение — всё.

Приняли её родители без единого кривого слова. Отец заботой окружил небывалой: то подушку подоткнёт, то купит что-нибудь особо полезное и вкусное.

— Надо же! За мной ты так не ходил, — подметила жена.

— То ты, а это — дочка. Внука под сердцем носит. Сравнила тоже.

В училище Полина академ взяла. Роды близились. Сплошной переполох в семье: одна родит вот-вот, другая замуж выходит. И всё в одну пору — летом. Мать в мыле бегает, одну к свадьбе готовя, а другую к родам.

Рожала Полина долго, тяжело. Разрешилась здоровым ребёнком. Сон в руку был Людмиле — произвела Полина на свет девочку Катюшку. Отец, дабы получше разглядеть с улицы дитё, на столб полез! Вот смеху-то было, когда обе женщины — мать Полины и Людмила, — его оттуда снимали. Рассмешили весь роддом.

Осталась Полина в доме одна с дитём и родителями. Рая, выйдя замуж, в город к мужу уехала. Нянек для ребёнка хватало — не сама Полина, так мать её, не мать, так отец, не отец, так Людмила. А иногда и все вместе. Сидят и любуются детскими перевязочками, из рук в руки передают Катюшку. Залюбили прямо-таки. Идут обе бабушки по селу и коляску по очереди толкают. Сдружились крепко. Первое слово ребёнка было: «ба!» Так и пошло: ба, ба, ба! Спорили в шутку какую именно бабушку удостоил чести ребёнок. А Катюшка к одной повернётся — «ба!», ко второй — «ба! ба!» Вот и думай.

Сельские жители к этой картине привыкли, уже никто и не обсуждал Полину, а некоторые злые языки с нетерпением ожидали возвращения из армии виновника сего маскарада — Владимира.

Так и прошёл год в приятных хлопотах. Полина за это время изменилась: и лицо взрослее стало, ушла детскость, и мысли у неё поменялись — стала более трезво смотреть в будущее. А нужен ли ей тот Вова? Зачем она ждёт его? Даже если он навстречу к ней пойдёт, разве выйдет с ним счастливая семья? С обманщиком и предателем?

— Я вот что думаю, Полина, — сказал отец в день рождения Катюшки, держа на руках внучку, пестуя,- возвращайся ты к учёбе. Восстанавливайся в училище. Что ты сидишь? Справимся мы с Катюшкой, у неё вон нянек сколько!

 

Все его поддержали. Полина согласилась с радостью, самой хотелось диплом получить и на работу выйти, чтобы хоть как-то стать независимой, висеть у всех на шее было совестно.

Вернулась она как-то с учёбы поздним ноябрьским вечером, а мать говорит ей, что Вова из армии вернулся.

— К нам заходил? — испугалась Полина. Она каждый день, всю осень ждала этого часа как на иголках.

— Да где там… Людмила сказала — празднует возвращение с друзьями.

День прошёл, второй… Полине и по улице ходить страшно, тем более, посматривают на неё сельские как-то косо, с интересом — что же дальше? Людмила тоже пропала, объявилась на третий день.

— Ты подожди немного, Полина, — сказала она расстроенно, — этот представитель человеческой породы временно утратил свой людской облик от счастья по случаю возвращения. К друзьям уехал, пьёт, не просыхая.

— Планы есть у него?

— Ага, есть… Сказал, в город уедет. Работу ему там обещали. Ты только не расстраивайся.

— А я и не думала, — возразила Полина. — Мне от него ничего не нужно больше. Но вот интересно… Ребёнка своего увидеть совсем не хочет?

— Так он в том числе и это обмывает, Поль… Рождение доченьки, — совсем застыдилась Людмила за сына.

Так и уехал Владимир, ни разу не повидав ребёнка. Полина один раз увидела его издалека — и припустила в обратную сторону. Не было мочи выносить его взгляд. Поняла вдруг, что до последнего всё же надеялась хотя бы на человеческое отношение, пусть не извинения, но хотя бы «привет, как дела?» Ух, она бы ему рассказала о делах своих…

Произошла всё-таки памятная встреча между отцом и дочерью. Уже весной зашла Полина к Людмиле после учёбы за дочкой — а там Вова. Сидит на ковре, играет с девочкой. Увидел Полину — напрягся. Людмила так и застыла на кухне над сковородкой, делая блинчики. А Полина и слова молвить не может, только рот разинула.

 

— А у нас тут, как видишь, дорогие гости, — пояснила Людмила, — не ждали, а он приехал.

И уже взволнованным шёпотом, на ухо Полине сказала: «Он, знаешь, нормально с ней… А Катюшка, представь себе, на руки к нему полезла. Я прямо увидела, что он растаял!»

— Ууу… — недоверчиво протянула Полина.

— Привет, — сказал Вова, держа вытянутую руку, на которой прыгала девочка.

— Привет.

— Играем мы.

— Я с дядей! — провозгласила счастливая Катюша.

— Вижу, вижу.

Полина присела к ним. Одно лицо: что дочь, что отец. Белобрысые.

— А похожа на меня, да? — сказал Вова.

— Есть какое-то сходство.

— Да какое там сходство! Одно лицо! — вставила Людмила. — Вот у меня есть детские фотографии…

— Нам пора, потом как-нибудь, — возразила Полина. Её вдруг охватили обида и зло. Сидит тут! Думает, так просто всё?! Она забрала ребёнка, поцеловала в щёчку и встала. — Идём, Катюша, домой пора.

— Пока, дядя!

Вова тоже встал.

— Подожди, Поль. Давай выйдем, поговорить хочу.

Вышли в сени.

— Если ты думаешь…

— Я не думаю, — перебил её Вова. — Просто извиниться хотел за.. ну ты знаешь. Не будет у нас семьи без любви, я не хочу, ты тоже, наверное… Да и другая есть у меня.

Полина зубами скрипнула от такой прямоты.

— Ты на алименты подай, я буду платить. Какая фамилия у ребёнка?

— Моя фамилия! Макшанова она!

— Ясно. А отчество? — спросил он с надеждой.

— Владимировна, — процедила сквозь зубы Полина.

 

— Ну спасибо и на этом. Видится с дочкой не запретишь?

— А что ты ей скажешь, когда подрастёт? Кто ты ей?

— Папка. Кто ж ещё?

— Хм… Тоже мне. Ладно.

На том и порешили. Проглотила Полина последнюю боль, самую горькую, с разбитыми надеждами. Жить дальше надо!

Получив диплом, Полина приступила к работе. Благодаря знакомствам Людмилы, устроилась она в ту же больницу, где работала несостоявшаяся свекровь. Свекровь не свекровь, а подругами они навсегда остались близкими… Именно Людмила свела её с будущим мужем.

— Ну приди ты к нам хоть раз в отделение! У нас такой хирург новый появился! Молодой, симпатичный, добрый!

— Да зачем я ему с ребёнком?

— А я ему о тебе рассказывала, он всё знает!

Всеми правдами и неправдами затащила Людмила Полину к себе на чай. Познакомились на ходу. Понравился. Но дальше дело никак не идёт — чересчур оба скромные. Тогда Людмила в свои руки дело взяла: подвезите, мол, меня, с комбикормом!

— У животных закончился, не доглядела я! Представляете разиня какая! Вы ведь животных любите? А они у меня с утра голодные, а машина к нам в село неизвестно когда приедет. До посёлка двадцать минут всего, а у вас машина… Мы на базу по пути быстренько… Я заплачу!

Пока молола, аж раскраснелась вся! Ну и чушь наболтала!

А доктор молодой, добрый… Согласился. Только деньги отказался брать.

— Тогда и Полечку мою захватим, что ей, девочке, ждать автобуса…

По дороге Людмила на все лады расхваливала Полину: и такая она умница, и сякая, и красавица каких не сыскать! Ну насчёт красавицы писаной, пожалуй, загнула… Но Полька и впрямь хорошенькой стала, научилась подчёркивать достоинства. Хирург, смущённо улыбаясь, посматривал на Полину. Обоим было неловко. Людмила специально усадила Полину впереди, подле него.

И склеилось дело! На выходных молодой человек сам к ним пожаловал, спросил у Людмилы адрес Полины. Понравилась ему рыжая медсестричка. Да и как не заинтересоваться, если товар так расхваливают? Поженились они через год. Полина переехала к мужу в город. У Катюши два папки теперь: один тот, что родил и на кого она похожа, а другой о ней с мамой заботится. Одного она видит раз в полгода, а другой с ней каждый день… А недавно мама спросила кого она хочет — сестричку или братика? И показывает на ставший толстым живот.

— А у него тоже будет два папы? — серьёзно поинтересовалась Катюшка.

— Надеюсь, что нет, — хмыкнула Полина.

— Тогда давайте братика.

— Почему?

— А чтобы он не обижался. Я ему скажу, что всем девочкам положено по два папы, потому что нас и любить надо, и защищать, а мальчикам хватит и одного, они же мужчины — сами могут за себя постоять.

Марина застыла посреди кухни, не веря своим ушам. Слова мужа, небрежно брошенные им минуту назад, никак не укладывались в голове. В них звучало такое неприкрытое пренебрежение, такая уверенность в собственной правоте, что на миг ей показалось — это дурной сон. Не мог же Саша всерьез предлагать ей отказаться от мечты? От той самой машины, на которую она полгода копила, во всем себе отказывая?

— Зачем тебе эта колымага? Все равно ведь водить не умеешь. Давай продадим ее, расплатимся с моими долгами и махнем на недельку в Турцию. Чем не вариант? — продолжал меж тем Александр, вальяжно развалившись на стуле. Он говорил так, будто и впрямь не видел в своих словах ничего особенного. Будто речь шла о какой-то ненужной безделице, а не о заветном желании его жены.

Кровь бросилась Марине в лицо. В висках застучало от бешенства и обиды. Как он смеет? Как у него язык поворачивается предлагать такое? Ладно бы просто попросил денег на свои нужды — так нет же, этот иждивенец еще и условия ставит! Ее машина, ее мечта — разменная монета в его дурацких играх? Да будь она трижды проклята, если позволит ему распоряжаться тем, что нажито ее горбом!

 

Марина медленно поставила на стол чашку с кофе, которую до сих пор судорожно сжимала в руках. Пальцы тряслись от гнева, в горле стоял ком. Обида душила, мешала дышать. И ведь главное — не отказ сам по себе. А то, с какой легкостью, с каким пренебрежением муж перечеркнул все ее усилия, все надежды. Словно они ничего не стоят рядом с его хотелками.

— Саша, ты сейчас серьезно? — тихо спросила Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты правда думаешь, что я соглашусь продать машину ради твоих долгов? Ради поездки на море? После того, как полгода горбатилась на трех работах, чтобы накопить на первый взнос?

Она смотрела мужу в глаза, все еще надеясь увидеть в них понимание. Сожаление. Готовность признать свою неправоту. Но Александр лишь раздраженно передернул плечами и скривился, как от зубной боли.

— Опять ты за свое! — он с досадой хлопнул ладонью по столу. — Горбатилась она, видите ли! А я, по-твоему, не вкалываю? Да я знаешь, как уродуюсь на этой долбаной стройке? По двенадцать часов кряду, без выходных! Чтобы ты могла сидеть тут и свои борщи варить! А ты мне еще и претензии предъявлять будешь?

 

Марина задохнулась от возмущения. Это он-то уродуется? Это он двенадцать часов вкалывает? Ну надо же, какие песни! А то, что еле ползает на работу к десяти утра, хорошо если на полдня, — это мы опустим. И про регулярные загулы с дружками тоже скромно умолчим. Конечно, когда на халтурках подрабатываешь через пень-колоду, разве ж до семьи? Лишь бы деньги были на выпивку и развлечения. А жена пусть хоть надорвется, но добудет недостающее. И будет молчать в тряпочку, когда муж-кормилец велит.

От этих мыслей у Марины потемнело в глазах. В груди клокотала ледяная ярость. Как же она устала! Устала все терпеть, со всем мириться, прогибаться и приспосабливаться. Тянуть эту лямку за двоих, расшибаясь в лепешку. Может, хватит уже? Может, пора взглянуть правде в глаза и сказать твердое «нет»? В конце концов, не она давала обет всепрощения и долготерпения. И не подписывалась быть бессловесной рабыней до гробовой доски.

Усилием воли Марина подавила рвущиеся с языка злые слова. Нет, она не станет опускаться до крика и оскорблений. Не даст втянуть себя в бессмысленную перепалку, где прав всегда тот, у кого глотка луженее. Просто скажет то, что думает. Спокойно и с достоинством. Потому что она, черт возьми, имеет право. Право на свою мечту, на свои желания. На собственную жизнь, в конце концов! И будь она проклята, если позволит кому-то отнять у нее это право.

Марина глубоко вздохнула и расправила плечи. Посмотрела на мужа в упор — твердо, без тени сомнения. Так смотрит человек, который принял решение и готов идти до конца.

 

— Знаешь что, Александр, — медленно произнесла она, глядя ему в глаза. — Ты как хочешь, а я не собираюсь отказываться от мечты ради твоих прихотей. Машину не продам. И на море с тобой не поеду. Хочешь отдыхать — вперед, вкалывай как проклятый. Заработай сначала на путевку, а потом и рассуждай, кто кому чего должен. А мне твои подачки не нужны. Как-нибудь сама справлюсь.

Повисла тягостная тишина. Александр смотрел на жену, открыв рот. Кажется, он даже не сразу понял смысл ее слов — таким диким и невероятным показался ему этот внезапный бунт. А когда сообразил — его лицо побагровело от гнева. Еще бы, кто-то посмел перечить господину и повелителю!

— Ты совсем с катушек слетела, женушка? — зашипел он, подавшись вперед. — Ты кем себя возомнила? Самостоятельной стала? Фригидная стерва, ни готовить, ни мужа ублажать не желаешь! Ничего, я быстро из тебя эту дурь выбью! Прямо сейчас поедем оформлять генералку на продажу, и только пикни у меня! Живо собирайся, истеричка!

Он вскочил из-за стола и схватил Марину за руку, грубо дернув на себя. От боли и неожиданности у нее потемнело в глазах. А в следующий миг рука Александра с размаху впечаталась ей в скулу, мотнув голову.

Это было настолько дико, настолько невероятно, что первые несколько секунд Марина просто стояла оглушенная. В голове гудело, перед глазами плавали мутные пятна. Никогда еще, даже в самые тяжелые времена, муж не позволял себе поднять на нее руку. И вот — дождалась. Получила сполна за свое упрямство.

 

А потом боль вдруг отрезвила ее. С леденящей ясностью Марина поняла — это конец. Точка невозврата. Если сейчас дать слабину, отступить — пиши пропало. Не будет ей житья с этим подонком. Все лучшее, все светлое в ней он растопчет и уничтожит. Сотрет в порошок своим эгоизмом и самодурством. Так что выбор, в сущности, прост. Или сейчас, на этой кухне, на полу в луже пролитого кофе, она расстанется со своей мечтой — и заодно с собственным достоинством. Или…

Или шагнет в неизвестность. В новую жизнь, где ей не придется прогибаться и терпеть. Выслушивать упреки и сносить побои. Где она сможет наконец стать собой — без страха и оглядки. Потому что лучше горькая, но свободная жизнь, чем сладкое рабство подле домашнего тирана.

Где-то глубоко внутри, под коркой оцепенения и шока, разгоралась искра. Крохотная, тлеющая, она становилась все жарче, все ярче. Гнев, обида, отчаяние — все сплавилось воедино, превращаясь в обжигающий сгусток ярости. Так давно копившееся напряжение наконец прорывает плотину, сметая все на своем пути.

Марина медленно подняла голову. Посмотрела на побагровевшую рожу мужа, перекошенную злобой. На занесенный для нового удара кулак. В ее глазах не было ни слез, ни мольбы. Только отрешенная решимость человека, которому нечего больше терять.

— Убери от меня руки, ублюдок, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Только тронь меня еще раз — и ты покойник. А я сяду, но с чистой совестью.

Голос звучал тихо, почти шепотом. Но в нем было столько леденящей убежденности, что Александр невольно отшатнулся. В расширенных зрачках жены он вдруг увидел собственную смерть. И его хваленая смелость мигом испарилась, будто ее и не было.

— Совсем сдурела, дура? — пролепетал он, попятившись. — Да я тебя…

— Ничего ты мне не сделаешь, — ровно оборвала его Марина. — Боишься ты меня, сучонок. Нет в тебе ни силы настоящей, ни духу. Только задирать горазд слабых да беззащитных. Ну а я — не слабая. И защитить себя сумею, будь уверен.

 

Она отступила на шаг, не сводя с мужа тяжелого взгляда. Нащупала за спиной дверную ручку. Медленно, будто во сне, потянула на себя. Скрипнули несмазанные петли.

— А теперь слушай сюда, муженек. Если хочешь, чтобы я осталась в этом доме, будешь плясать под мою дудку. Много не попрошу. Всего ничего — чтобы жену уважал. Чтобы руки распускать не смел. Чтобы о долгах своих сам пекся, а на меня не перекладывал. Если согласен — кивни. Если нет — проваливай на все четыре стороны. Я этого дерьма больше не потерплю.

Александр отчаянно замотал головой, как испуганный ребенок. Кажется, только теперь до него начало доходить, что жена не шутит. Что еще чуть-чуть — и он в самом деле окажется на улице. Без денег, без крыши над головой. И не на кого будет спихнуть вину за собственное ничтожество.

— Маринка, ты чего, а? — заюлил он, подобострастно улыбаясь. — Ну погорячился я, с кем не бывает. Прости дурака, слова худого больше не скажу. И машину твою не трону, зуб даю. Только не гони, Мариш! Стерплю я все, изменюсь, вот те крест!

На его рыхлом, обрюзгшем лице было написано такое неподдельное раскаяние, что Марину на миг замутило. Господи, и этого слизняка она двенадцать лет любила? Этому убожеству посвятила лучшие годы? Да что ж такое творится-то, а?

Она перевела дыхание, с трудом подавив приступ тошноты. Нет уж. Хватит с нее унижений. И чужих истерик тоже хватит.

— Поздно, Саша, — спокойно произнесла Марина. — Я ухожу. И точка. Можешь вопить, сколько влезет, толку не будет. Тряпки свои соберу — и привет. А ты как знаешь. Хочешь меняться — вперед, флаг в руки. Но за собой следить буду. Провинишься еще хоть раз — пеняй на себя.

 

Круто развернувшись на каблуках, она прошагала в спальню. Рывком выдвинула ящик комода, с грохотом вывалила содержимое на кровать. Сгребла в охапку джинсы, футболки, белье. В несколько секунд запихала в дорожную сумку. И, не оглядываясь, двинула к выходу.

Муж так и стоял посреди кухни — сгорбленный, жалкий, растерянный. Кажется, он до сих пор не мог поверить, что это не дурной сон. Что его кроткая, покорная женушка вдруг взбрыкнула и сделала ноги. Да еще и условия поставила, не постеснялась!

Марина окинула его последним равнодушным взглядом. Ничего. Отойдет. Не маленький, чай, авось не пропадет. А ей пора, пора уже думать о себе. О том, как дальше жить, на что содержать дочь. Сколько можно растрачивать себя на этого никчемного человека?

Подхватив сумку, она решительно шагнула за порог. В лицо дохнуло свежестью осеннего вечера, далекими сигналами машин, шорохом листвы. Обычные звуки, привычные с детства. Но сейчас в них чудилось что-то новое, манящее. Будто весь мир раскрывал ей объятия, приглашая в неведомую, но прекрасную даль.

Марина вдохнула полной грудью, до головокружения, до звона в ушах. И сделала первый шаг — вниз по ступенькам, прочь от опостылевшего дома. От мужа, от скандалов, от бесконечной лжи и унижений. В новую жизнь, полную неизвестности. Но — свою, выстраданную, настоящую.

 

Из тумана мигающих фар выплыл ее старенький «Форд». Марина ласково провела ладонью по запыленному боку. Ничего, дружок. Прорвемся. Теперь-то уж никому не отдам, себе дороже выйдет. Отмоем тебя, подлатаем — будешь у меня как новенький. И все горести, все беды — тоже отмоем, как пыль и грязь. Смоем дочиста, до блеска, до скрипа.

Заурчал надсадно мотор, взвизгнули покрышки. Марина газанула, вылетая со двора, будто за ней черти гнались. А может, и правда гнались — да только хрен им, не догонят. Она теперь лихая, бесшабашная. Сама кого хочешь догонит.

В зеркале заднего вида все удалялся и удалялся серый панельный муравейник. Съеживался, терялся в сумерках. И вместе с ним терялась, истаивала прежняя Марина — тихая, робкая, готовая на все ради призрачного семейного счастья. Ту Марину она оставляла позади. Нарочно сбрасывала, как ветхую шкурку, чтобы никогда больше не возвращаться.

А навстречу летела совсем другая. Новая, дерзкая, уверенная в себе. Только эту Марину она отныне брала с собой в дорогу. Ту, которая не боится препятствий. Которая умеет постоять за себя и свою мечту.

— Держись, подруга, — лихо подмигнула она отражению в зеркале. — Не пропадем. Прорвемся. Ох, и покажем мы им всем, где раки зимуют! Ох, и дадим жару!

И залихватски сверкнула белозубой улыбкой. Совсем как в детстве, когда все казалось по плечу. Задорной, лучистой, полной безудержного веселья.

Да, путь предстоял неблизкий и нелегкий. Начинать с нуля, в одиночку растить дочь, выгрызать зубами место под солнцем — разве это просто? Но Марина знала — она справится. Она больше не одна. С ней ее верный железный конь, с ней ее несгибаемый стержень внутри. И значит — нет таких крепостей, которые они не одолеют. Вместе, рука об руку. Плечом к плечу.

 

Старенький «форд» несся вперед, распугивая редких прохожих сердитым гудением мотора. Он будто чувствовал настроение хозяйки, её лихой кураж, её безудержную жажду новой жизни. И вторил в унисон натужным ревом, вгрызаясь шинами в асфальт.

А в салоне, откинувшись на потрепанную спинку кресла, сидела Марина. Взлохмаченная, в разводах туши на щеках, со следом грубых пальцев на скуле — но живая. Впервые за долгие годы по-настоящему живая. Упрямо вскинувшая голову и расправившая крылья.

Марина, которая больше никому не позволит их обрезать. Марина, готовая бороться и искать, найти и не сдаваться. Лететь вперед, сминая преграды, к своей цели, к своей путеводной звезде.

А за окнами, кружась и падая крупными хлопьями, тихо сеялся снег. Белым покрывалом застилал уличные фонари, скамейки, тротуары. Словно пытался укрыть, сберечь хрупкую женскую фигурку, затерявшуюся среди ночи.

Но она не нуждалась в его защите. Она сама была — как снег. Чистая, неудержимая, неостановимая в своем полете. И такая же всепоглощающая, всепобеждающая.

Где-то впереди, за лесом огней и стеклянных высоток, вставало морозное зимнее солнце. Алым краешком подсвечивало горизонт, слепило глаза сквозь припорошенное снегом лобовое стекло.

Марина улыбалась ему — смело и дерзко. Приветствуя, признавая равным. Отныне только оно было ей господином. Только ему она присягала на верность.

Недаром говорят: все начинается с рассветом. И её новая жизнь — тоже. Такая же чистая и незапятнанная, как первый утренний луч. Полная надежд, полная неизведанных дорог.

Что ж, пора отправляться в путь. Пора навстречу неизвестности. Страшно? Да, чертовски. Но куда страшнее — провести остаток дней в золоченой клетке.

 

В конце концов, самые головокружительные приключения всегда начинаются с решительного шага. С поворота ключа зажигания. С первого крутого виража на пустынном ночном шоссе.

Так что — зажмурься, здоровяк «форд». Лови поток ветра лобовым стеклом. Неси свою отчаянную наездницу вперед, только вперед. В страну, где сбываются мечты.

Вот за это они и любили друг друга — хозяйка и её железный друг. За готовность рвануть с места в карьер, в неизведанные дали. За чувство локтя, за вызов, брошенный судьбе. За смелость, граничащую с безумием.

А над городом вставало солнце. Робко, будто в первый раз. Несмело заглядывало в окна сонных многоэтажек. И в одном из этих окон, щурясь и прикрывая ладонью глаза, стоял Александр.

Долго стоял, вглядываясь в морозную даль. Туда, где растворился вдали красный форд. Унес безвозвратно его Марину, его женское счастье.

Лишь сейчас, оставшись в пустой квартире, он начал осознавать, что потерял. И впервые, быть может, устыдился собственной никчемности. Мелочности, трусости, дурного нрава.

Разве таким мужем мечтал он стать когда-то? Разве о такой семейной жизни грезил? Да, оступился, да, не сумел. Не оправдал, не сберег. Спасовал перед трудностями, надломился.

Но ничего. Еще не поздно все исправить. Взяться за ум, найти достойную работу. Завязать с дружками и беспробудным пьянством. Жить так, чтобы ему не было стыдно смотреть в глаза дочери.

 

И, быть может, когда-нибудь… Когда-нибудь Марина простит. Оттает её сердце, вернется домой. Обнимет, прижмется доверчиво. Тихо скажет, как раньше:

— Здравствуй, Саша. Вот и я.

А пока… Пока у него будут лишь сны. Долгие, тягучие, цвета весенней зелени. Там они снова вместе — молодые, смешливые. Там кружат по парку, взявшись за руки. Там все еще только начинается.

И каждое утро Александр будет просыпаться с улыбкой. Несмотря ни на что — с улыбкой. И бережно хранить в памяти её образ.

Образ женщины, которую он потерял. И, возможно, никогда больше не найдет.

Но будет искать. День за днем, год за годом. Потому что знает — оно того стоит.

Его солнце. Его Марина.

Екатерина медленно прогуливалась по больничному дворику и любовалась увядавшими цветами и пожелтевшими деревьями. Стояла глубокая, но все еще теплая осень, и порывистый сухой ветер взметал в воздух опавшие листья. Те, словно огромное конфетти, кружились в бешеном танце и снова падали на землю. Яркое октябрьское солнце наблюдало за всем этим с безоблачного небосклона, одаривая напоследок всех своим теплом.

Разомлев от него, Екатерина сняла с себя куртку и присела на лавочку. Ее одолевала дрема; глаза Екатерины слипались, а голова тяжелела и так и норовила упасть на грудь. Но неожиданно раздавшийся в полнейшей тишине дворика лязг тяжелой двери в одночасье от Екатерины всяческий сон. Санитарка, с трудом выкатив из двери крыльца инвалидную коляску, в которой сидел худой, болезненного вида мужчина, помахала Екатерине рукой, подзывая ее к себе. Екатерина поднялась и зашагала к крыльцу.

— Привет, пап, — улыбнулась она, заглянув в выцветшие глаза сидевшего в коляске отца. — Как ты тут?

Отец тоже улыбнулся, и улыбка эта была настолько горькой и страдальческой, что Екатерина поспешила опустить взгляд.

— Да так, потихоньку, — ответил отец, поправляя воротник рубашки. — Как видишь, еще жив, но это ненадолго. Времени у меня почти нет, а поговорить нам нужно о многом. Это хорошо, что ты приехала. Я, признаюсь, на это даже не надеялся…

 

И он, повернувшись к санитарке, коротким молчаливым кивком попросил ее оставить их с дочерью наедине. Та, немного поколебавшись, исполнила просьбу своего подопечного и поспешно скрылась за дверью. Екатерина заняла ее место и осторожно скатила коляску с отцом по пандусу.

В последний раз, когда Екатерина видела отца, он выглядел совсем иначе. Тогда это был крепкий, хорошо сложенный мужчина с надменным выражением лица и насмешливыми глазами. Теперь отец больше походил на древнего старика: тяжелая болезнь сильно истощила его, от былой крепости не осталось и следа. Лицо его стало желтым и сморщенным, руки тряслись, а голос дрожал. Екатерина удивлялась той легкости, с какой она толкала коляску — казалось, что в ней сидит не взрослый мужчина, а ребенок.

— Я тут тебе привезла кое-что, — спохватилась Екатерина, положив на колени отца пакет с гостинцами. — Я не знала, что тебе можно, а что нельзя, поэтому взяла всего и понемногу. Тут фрукты, сладости, рыбный пирог, который ты любишь…

Отец грустно усмехнулся и покачал головой.

— Спасибо, но это лишнее, — сказал он. — Кормят тут хорошо, грех жаловаться. Да у меня, если честно, и аппетита-то нету.

Он помолчал немного, прищурено глядя на солнце.

— Я извиниться перед тобой хотел, дочка, — произнес он, облизнув пересохшие губы. — Даже не извиниться, а попросить прощения. Я так виноват перед тобой, так виноват… Это ведь из-за меня все…

— Ты о чем это, пап? — спросила Екатерина, остановившись. — Кажется, мы уже все обсудили и я…

Отец махнул рукой, указывая на лавочку. Екатерина присела на нее и внимательно посмотрела на отца. Тот сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и только желваки, гулявшие на его лице, подчеркивали в нем жизнь.

 

— Я тут много думал, — начал отец, не глядя на дочь. — И о болезни своей, и о тебе, и о Сергее, твоем бывшем муже. Два года назад, когда у меня подтвердился рак, я сильно испугался. Думал, почему именно у меня, за что мне это все… И как же я умру и оставлю все, что создавал всю жизнь, на кого? Жалел себя, пытался бороться. А потом как-то все понял и принял, и мне стало спокойно. Ну умру и умру, что же, в самом деле? Мир не рухнет, земля не остановится. Одно только не давало покоя…

— И что же? — тихо спросила Екатерина.

— Ты, — отец улыбнулся и потер небритую щеку. — Виноват я перед тобой, Катя. Ведь если бы не я, твоя жизнь по-другому бы сложилась. Не было бы в ней этого подлеца Сергея, не было бы всего, что тебе из-за него пришлось пережить. Вышла бы ты за Андрея, и все было бы хорошо. Хороший он человек, это я уж потом понял.

По лицу Екатерины пробежала тень. Услышав знакомое имя, она вздрогнула и закрыла глаза. Целый каскад воспоминаний вспыхнул в ее сознании и обжег и без того израненное сердце.

— Ты тут ни при чем, — произнесла Екатерина, справившись с волнением, — Андрей сам виноват, он спятил. Напридумывал себе ерунды и поверил в нее. Ты же помнишь, что он устроил на моей свадьбе? Заявился пьяный, избил Сергея, перебил кучу посуды, испортил мебель. А потом исчез, даже ничего не объяснив. Трус он, этот Андрей, вот он кто. Трус и…

— Поступку Андрея есть объяснение, — перебил ее отец. — А исчез он потому, что это я ему велел. Я пригрозил ему, что если он не уберется к чертовой матери подальше и не оставит тебя в покое, то я его убью. Он поверил, и правильно сделал.

— Но почему? — воскликнула Екатерина, изумленно уставившись на отца.

 

— Потому. Потому что я хотел поступить благородно. Я позаботился о том, чтобы на него не заводили дело, дал ему денег, чтобы он устроился на том месте, куда свалит. А все это из-за писем…

— Каких писем? — не поняла Екатерина.

Отец сунул руку в карман своего кардигана и извлек оттуда стопку помятых, стянутых резинкой конвертов, после чего протянул ее дочери.

— Вот этих самых, которые он слал тебе из армии, — мрачно усмехнулся отец. — Штуки две я порвал, еще одно сжег, а потом решил не уничтожать их, а оставить. Уж больно хорошо они были написаны, так пронзительно, что ли… Видно, Андрей и впрямь сильно любил тебя.

Екатерина выронила конверты из рук. Озорник-ветер тут же подхватил их и подбросил вверх. Конверты завертелись, будто огромные снежинки и упали на желтые листья.

— Как же ты мог, — прошептала она, обхватив руками вдруг разболевшуюся голову. — Зачем? Ты же мне всю жизнь испоганил…

Екатерина вскочила, метнулась к отцу и, обхватив его за плечи, принялась трясти. Отец не сопротивлялся и покорно смотрел на дочь.

— За что ты так со мной, папа? — кричала Екатерина, не обращая внимания на высунувшихся на шум из окон больницы зевак. — За что? Что же ты за человек-то такой, а? Папа? Папа!

— Прости, дочка, — еле слышно пролепетал отец. — Прости…

Не говоря более ни слова, Екатерина собрала письма и побежала прочь.

***

Идя по городу, Екатерина не могла думать ни о чем другом, кроме как о разговоре с отцом. Обман, который он ей открыл, обман, преследовавший ее все эти годы, был наконец раскрыт, но стало ли кому-то от этого легче? Екатерина задавала себе этот вопрос вновь и вновь, и ответ на него безжалостным шершнем жалил ее душу. Вытирая бегущие по щекам слезы, Екатерина отрешенно смотрела по сторонам, будто искала кого-то, кто был похож на нее. Навстречу шли люди; некоторые из них не замечали Екатерину, некоторые кидали в ее сторону косые взгляды. Какой-то мужчина, заметив ее заплаканное лицо, участливо предложил свою помощь, но Екатерина лишь молча прошла мимо. Разве мог найтись кто-то, кто смог бы ей помочь?
 

Пересекая привокзальную площадь, Екатерина столкнулась с группкой людей, которые весело галдели, окружая высокого молодого парня в военной форме, лицо которого светилось счастливой улыбкой. Парень крепко обнимал миниатюрную девушку, то и дело приподнимая ее в воздух и целуя в губы. Встретившись взглядом с Екатериной, парень улыбнулся и ей, и от этой улыбки ей стало одновременно и тепло, и грустно. Быстро отвернув лицо, Екатерина ускорила шаг и скрылась за стоявшими вдоль тротуара деревьями.

А ведь когда-то и она сама могла бы быть на месте той девушки… Екатерина мысленно перенеслась в те далекие дни, когда была юна, наивна и по-настоящему счастлива. Когда-то и она сама ждала такого же простого и веселого парня из армии. Андрей — так его звали. Даже теперь, спустя годы, Екатерина помнила это имя и берегла его в сердце. Андрей… Они знали друг друга с детства, жили по соседству и все свое свободное время проводили вместе.

Между родителями Екатерины и родителями Андрея была огромная пропасть: отец Андрея был обычным слесарем, а отец Екатерины — успешным предпринимателем, который держал в городе большое кафе, впоследствии преобразованное в дорогой ресторан. Но это вовсе не мешало детям играть вместе. Деловитый Андрей научил Катю кататься на велосипеде и роликах, ловить юрких ящериц на пустыре, строить домики из разного хлама, в которых они любили уединяться. Мать Екатерины была не в восторге от этой дружбы, и часто ставила ее в укор дочери.

— Опять шлялась с этим оборванцем, — ворчала она, обрабатывая ободранные коленки Кати. — Доведет он тебя до беды, помяни мое слово! Гадкий мальчишка, что из него вырастет — вот вопрос! Хотя, не такая уж это и загадка, и ежу ясно, что получится бандит. Отцу до него нет никакого дела, его бутылка больше интересует, а мать-кукушка неизвестно где!

Андрей действительно рос без матери, и совсем не знал, кто она и где находится. Отец поведал ему о том, что однажды, когда Андрей был совсем малюткой, его мать ушла в магазин и больше не вернулась. После нее осталась лишь записка, что она уходит к другому мужчине, и что хочет начать новую жизнь, после чего обещала забрать сына к себе. Но время шло, а мать так и не объявлялась, и отец воспитывал мальчика в одиночку, так, как мог. От тяжелой работы и бедности он частенько прикладывался к бутылке, но всегда вел себя сдержанно и не вымещал на сыне свою обиду на жизнь.

 

— Главное, чтобы ты вырос нормальным человеком, — говорил он, печально глядя на Андрея, которому очень часто доводилось таскать пьяного отца на себе до постели. — Настоящим мужиком вырос, понимаешь меня? Чтобы ух! — никому спуску не давать и никого не бояться. Я вот не такой, Андрейка… Об меня все ноги вытирают — и начальник, и коллеги, и даже мать твоя, когда мы вместе жили. Размазня я, понимаешь ли… С виду-то вроде мужик, а внутри… А ты не будь таким как я. Если надо — дерись, ногтями, зубами землю рой, а своего добивайся. Только так ты из всего этого выберешься, только так! Понимаешь?

Андрей качал головой и отец, наговорившись вдоволь, засыпал. Мальчик с трудом оттаскивал его в спальню, а после уходил из дома во двор, где его уже ждала Катя. Их детская дружба, несмотря на запреты родителей, крепла с каждым днем и незаметно переросла в нечто большее. Немного повзрослев, Андрей стал смотреть на подругу иначе, чем просто на компаньона по играм и забавам. Ему нравилось усеянное веснушками лицо Кати, ее звонкий голос, прикосновения ее прохладных пальцев.

Кате тоже нравился Андрей — худощавый, но сильный, с грубыми, как у его отца, чертами лица, его серые глаза, в которых таилась какая-то непонятная, совсем не детская печаль. Со временем Екатерина стала думать о том, что Андрей — это тот самый человек, с которым бы она хотела провести всю свою жизнь, и однажды призналась ему в этом. Робко произнеся эти слова, которые она долго вынашивала в себе, Екатерина боялась, что Андрей не воспримет их всерьез, рассмеется и назовет ее глупой. Но Андрей этого не сделал. В ответ он взял ее за руку и тихо, будто боялся, что кто-то его услышит, сказал, что и сам давно думал об этом, но не решался открыться. Так их дружба окончательно превратилась в любовь.

Спустя два года, перед тем как уйти в армию, Андрей попросил Екатерину дождаться его и пообещал, что по возвращении они поженятся. Екатерина была готова ждать его хоть целую вечность, хотя в душе не хотела расставаться с Андреем даже на день.

— Только дождись, слышишь? — прокричал Екатерине Андрей, высунувшись из тронувшегося вагона. — И пиши, обязательно пиши! Я буду писать тебе!

 

Екатерина сдержала свое обещание, и каждый месяц отправляла Андрею по несколько писем. Андрей же отчего-то молчал; сначала Екатерина думала, что у него нет времени, а когда оно появится, то он обязательно ответит. Утешая себя так, она продолжала делиться с любимым своими переживаниями, изливая их на бумагу и пряча в белоснежные конверты. Но время шло, а Андрей все молчал, и Екатерина начала тревожиться все сильнее. Пытаясь унять душевную боль, она делилась своими тревогами с окружающими — подругами, родителями. Но им до ее тревог не было никакого дела.

— Подумаешь, новость, — посмеивалась мать Екатерины, выслушав откровения дочери. — Нашел он себе какую-нибудь цацу и в ус не дует. Сдалась ты ему! Как говорят — с глаз долой, из сердца вон, и это, скажу я тебе, чистая правда! Был у меня по молодости тоже такой огурчик, клялся в вечной любви, а потом слинял, только его и видели! Я уж и забыла, как его зовут и как он выглядел. И ты забудешь, вот увидишь!

Но Екатерина не могла забыть Андрея. Всякий раз, засыпая, она видела его и слышала его голос, ощущала на себе пристальный взгляд его серых глаз. И все же, несмотря на свою любовь, Екатерина все чаще и чаще стала ощущать себя брошенной и обманутой. От Андрея по-прежнему не было никаких вестей, и Екатерине невольно стало казаться, что мать права. Наверное, Андрей действительно нашел себе другую, а может, попросту разлюбил ее или, что еще хуже, никогда не любил. Но как же быть с обещанием дождаться его? И Екатерина продолжала ждать и верить, что все еще будет как прежде.

А потом в жизни Екатерины появился Сергей. Это был сын друга ее отца, ровесник Екатерины, который, несмотря на свой юный возраст, уже имел небольшой бизнес, приобретенный не без помощи богатых родителей. Сергей мог позволить все и даже чуточку больше; всегда одетый с иголочки, разъезжавший на дорогих машинах, которых у него было несколько и которые он менял в зависимости от настроения, он все чаще появлялся в доме Екатерины, приглашая ее то покататься, то сходить куда-нибудь и развеяться. Поначалу Екатерина отвечала ему отказом; самоуверенный и напыщенный Сергей не вызывал у нее никаких иных чувств, кроме неприязни и даже омерзения.

— А по-моему, вполне неплохой парень, — пытался переубедить ее отец. — В свои годы работает как проклятый, огромные деньги заколачивает. Сейчас молодежь и пальцем не пошевелит лишний раз, а этот вон как пашет.

— Хорошо так пахать, — с усмешкой отвечала ему Екатерина, — при поддержке-то родителей. Так любой дурак сможет. Он бы с нуля попробовал все начать, вот тогда бы и хорохорился.

 

— Ну, это уж не наше дело, — оборвал отец. — Кто как может, тот так и выкручивается. Деньги, я тебе скажу, дело такое, ими надо уметь правильно распоряжаться. Один, знаешь ли, из копейки капитал на миллион сколотит, а другому дай этот самый миллион — так он и его профукает, и еще в долги влезет. Так вот Сергей из первой категории. Таких людей мало, ты уж мне поверь.

Екатерина доверяла отцу, и постепенно ее мнение о Сергее стало меняться в лучшую сторону. При встречах с ней он был деликатен, никогда не лез в душу и вел себя естественно, так, словно они были знакомы давным-давно. Словно паук, он подбирался к Екатерине все ближе и ближе, и вскоре его липкая паутина окутала ничего не подозревавшую девушку, сердце которой разрывалось надвое. Одну половину она она готова была подарить далекому Андрею, а вторую был готов забрать сам близкий Сергей.

***

— Катя!

Екатерина остановилась и замерла, не в силах повернуть голову.

— Катя!

Она пересилила себя и, сделав шаг вперед, неуверенно развернулась. Со стороны вокзала к ней спешил одетый в темное пальто мужчина с дорожной сумкой в руке. На его широком, заросшем бородой лице поблескивали немного печальные выразительные серые глаза.

— Андрей, — выдохнула Екатерина, пытаясь привести в порядок лицо. — Тебя и не узнать… Какими судьбами?

— А ты не сильно-то изменилась, — с улыбкой ответил Андрей, пожав ей руку. — Я тебя сразу по походке заметил, хотя, признаться, сперва не поверил глазам. Вот, только сошел с поезда, и тут такой сюрприз. А приехал я сюда потому… В общем, это не слишком радостный повод.

— А что случилось?

 

— Отец умер, — после недолгой паузы отвечал Андрей. — Как-то внезапно все случилось, даже не удалось попрощаться. Да что там — похоронили его и то без меня. Если бы соседка не позвонила, то я бы и не узнал. Вот, сорвался и сюда. Я ведь теперь на севере живу, почти за три тысячи километров отсюда. Видишь, как далеко забрался.

Он невесело рассмеялся и внимательно посмотрел на Екатерину, будто изучая ее.

— Как странно, — задумчиво произнесла та. — Как странно…

— Что странно?

Екатерина встряхнула головой.

— Мой отец, — ответила она. — Он тоже при смерти. Рак костей на последней стадии…

Андрей промолчал. Лишь глаза его сверкнули каким-то странным огнем.

— Может, зайдем куда-нибудь? — предложил он, взглянув на часы. — Поболтаем о том о сем, расскажешь, что у тебя нового…

Екатерина сделала неопределенный жест, виновато при этом улыбнувшись.

— Прости, — сказала она. — Мне сейчас некогда. Может быть, как-нибудь в следующий раз…

 

— Очень жаль, — разочарованно протянул Андрей. — Я сам тут ненадолго, завтра уже уезжаю. Работа, видишь ли… Ну что ж, рад был повидаться. А насчет твоего отца… мне жаль.

И он, повернувшись, зашагал в противоположную сторону, закинув за спину сумку.

— Стой, — вскрикнула Екатерина, когда Андрей удалился уже на добрый десяток шагов. — Подожди! Здесь есть одно тихое местечко поблизости.

Андрей остановился и повернул к ней улыбающееся лицо.

***

— В общем, моя семейная жизнь рассыпалась, — сказала Екатерина, отпив из бокала немного вина. — Поначалу все было хорошо, Сергей много работал и хорошо зарабатывал. Мы ждали ребенка, на УЗИ сказали, что будет девочка. Но на четвертом месяце меня сбила машина и беременность прервалась. Сергея после этого как подменили; мне казалось, что он винил в случившемся именно меня. А в чем я, собственно, была виновата? В том, что пьяный идиот наехал на меня на переходе? Я тогда чудом выжила, два месяца пролежала в больнице. Сергей, конечно, ухаживал за мной, пристроил в хорошую клинику, приходил ко мне, интересовался, как я себя чувствую.

Но я-то видела, что что-то не так. А после моей выписки начались какие-то скандалы, ссоры на ровном месте… Сергей подолгу не появлялся дома, ничего толком не говорил, был какой-то нервный, дерганный. Это уж потом выяснилось, что он подсел на покер, играл в каком-то подпольном казино и влез в долги. Я тогда долго голову ломала, почему так все случилось. Вроде жили хорошо, ни в чем себе не отказывали, отец мой Сергея в свою компанию взял, хотел из него своего преемника сделать.

 

А он в казино подался за каким-то чертом… Последней каплей стало то, что он нашу, подаренную моим отцом квартиру, заложил, хотел отыграться. Хорошо, что я вовремя об этом узнала. Так Сергей, представляешь, меня за это проклял. «Будь ты проклята, — говорит. — Я для тебя ничего не жалел, а ты у меня последний шанс отобрала». Так все и закончилось. Он куда-то уехал, а я осталась одна. А сегодня вот отец признался, что…

Она достала из сумки ворох помятых писем и положила их перед Андреем. Тот скользнул по ним взглядом и покачал головой.

— Твой отец запретил мне все тебе объяснить, — произнес он, отвернувшись к окну. — После того дебоша на свадьбе он пришел ко мне в кутузку, вытащил из кармана нож и деньги и спросил, что я выберу. Конечно, я выбрал деньги. Струсил наверное, как и мой отец. Тот всю жизнь был трусом, и я такой же. Вечером того же дня я и уехал, куда глаза глядят, даже с отцом толком не попрощался. А что я мог сделать? Твой отец — шишка, а я кто? И тебе, и себе бы навредил, только и всего.

Андрей помолчал, глядя в окно, за которым зарядил мелкий косой дождик.

— Я о тебе много думал все это время, — сказал он. — Все хотел связаться с тобой, но боялся. Зачем, мол, в чужую жизнь лезть, особенно после того, что случилось. А потом я другую встретил, влюбился, женился и почти тебя забыл. Ты уж извини, что говорю все это…

Екатерина улыбнулась и покачала головой.

— Это хорошо, — отвечала она. — И как зовут твою избранницу? Дети у вас есть?

— Ее звали Алиной, — вздохнул Андрей.

— Почему звали?

— Потому, что ее больше нет. Умерла при родах. Оставила мне после себя сына, Володю. Видишь, какая ирония: у меня не было матери, и у моего сына тоже. Вот уж когда невольно поверишь в судьбу…

 

Они долго молчали, то глядя друг на друга, то отводя взгляд, будто желая чего-то сказать, но не знали, какими словами выразить это. Сумерки за окном уже превратились в ночь, косой дождик сменился ледяным ливнем. Все изменилось за годы: и Екатерина, и Андрей, и город, лишь одно осталось неизменным — осень. Она была точно такой, как и тогда, когда Андрей, оставив Катю одну, ушел в армию.

— Слушай, а ты приезжай к нам, — неожиданно сказал Андрей, вытащив из кармана блокнот и ручку. — Вот адрес и телефон, позвони, как надумаешь. Дорогу я тебе оплачу, встречу, все как положено. Ну так как, приедешь? Володя будет рад, он любит гостей. Через пару месяцев ему уже шесть стукнет, аккурат перед Новым годом…

Он оторвал листок и протянул его Екатерине. Та приняла его сразу, без всяких возражений.

— Я приеду, — пообещала она. — Обязательно приеду.

Андрей поднялся, положил на стол оплату за ужин и надел пальто.

— Ну что же, теперь настала моя очередь ждать тебя, — улыбнулся он на прощание. — Ну, до встречи, Катя.

Катя взглядом проводила Андрея до двери, с грустью пронаблюдала за растворившейся в ночной темноте его фигурой.

— Я приеду, — шепнула она, бережно складывая оставленный им листок с адресом. — Я обязательно приеду!

Она сунула листок в карман, собрала в сумку разбросанные по столу письма и вышла из кафе в промозглую октябрьскую ночь.

— Что за гадость ты приготовила?! Никакого вкуса! — Виктор кинул вилку на стол, демонстративно отодвигая тарелку. У его жены, Нины, был сильный насморк, а на фоне болезни временно притупилось обоняние. Она не могла различать вкусы и даже не чувствовала соли и перца, поэтому боялась пересолить. Но несмотря на недуг, жена стойко готовила для семьи завтрак, обед и ужин, а еще работала из дома, чтобы не подвести коллег. Видимо, поэтому она никак не могла выздороветь и выглядела просто ужасно.

— Вить, поешь сосиски, хотя бы денек… Можно я полежу? У меня, наверное, температура выше сорока… Нет сил готовить что-то другое, — тихо сказала Нина.

Гигантские змеи: титанобoa и анаконда в невероятной битве
— Тебе бы только полежать! Бока отлеживаешь, скоро в дверь не влезешь!

— Вить…

 

— Что, Вить? Устал знакомым говорить, что ты просто толстая, а не беременная! — злобно посмотрев на жену, ответил он.

Нине было неприятно слышать такое. Впрочем, она уже привыкла, что если у ее мужа плохое настроение, то он не будет выбирать слова и беспокоиться о ее душевном состоянии.

— Мамуль, иди приляг. Я сейчас что-нибудь сделаю… — на кухне появилась дочь, Аня. Ей было обидно за маму, поэтому, как только она пришла из художественной школы, сразу же кинулась на кухню, вместо того, чтобы делать уроки.

— Твое дело не у плиты стоять, а учиться! Ну-ка неси дневник! — Виктор стукнул кулаком по столу.

— Папа, у нас электронные дневники… — напомнила Аня.

— Неси электронный! Мне без разницы, зубы не заговаривай!

Аня смиренно положила перед отцом телефон. Он посмотрел на оценки и, не найдя к чему придраться, начал обсуждать ее внешний вид.

— Как мать стала! Колхозница! Не волосы, а пух! Хоть бы на других девок посмотрела! Твои ровесницы уже с парнями гуляют, богатеньких кавалеров окучивают! А ты? Кому нужна в своих драных джинсах и безразмерном свитере?! Вечно хочешь у меня на шее сидеть?!

— Вить, ну ты чего взялся? Анечка у нас красавица… — вступилась Нина.

— Тебе кто-то слово давал? Иди в свою комнату и лежи! Больная!

 

— Папа, почему ты так разговариваешь с нами? — Аня посмотрела на отца полными слез глазами. — Что мы тебе сделали?!

— Рот закрыла, пока «леща» не дал! — Виктор сжал кулаки. Дочь раздражала его все сильнее. Еще бы ведь она все больше походила на Нину. А Нина сидела у него как в горле кость.

Аня молча вытерла слезы и, взяв из холодильника курицу, принялась ее разделывать.

Аппетита не было, поэтому Аня, быстро пожарив филе, отнесла маме кусочек, а сама присела на ее постель.

— Поешь.

— Не хочу, дочка… Нет сил.

— В аптеку сходить?

— Все есть. Я утром ходила.

— Врача вызвать?

 

— Нет, я просто немного отдохну…

— Посуду кто будет мыть?! — рев из кухни заставил мать и дочку вздрогнуть.

— Я пойду… — тихо сказала Аня.

— Не обращай внимание. Он нас любит. Просто… Наверное, проблемы на работе или что-то болит. Потому плохое настроение.

Аня посмотрела на мать с сочувствием. Иногда ей казалось, что Нина живет в параллельной вселенной.

«Он нас любит. Да он себя-то не каждый день любит!» — думала Аня, вытирая стол.

На следующий день она пришла домой поздно: был отчетный концерт в школе танцев, а после девочки ходили в кафе.

Аня пришла домой счастливая, но настроение пропало, когда она услышала крики.

— Ты ни на что не годишься! Даже дочь нормально не могла воспитать! К чему эти танцы?! А рисование? Глупости! Она должна была пойти в специальную школу, где учат техническим наукам!

 

Она девочка, Вить…

— И что?! Я хочу, чтобы она училась и работала там, куда я ее устрою!

— Вить… пусть выбирает сердцем.

— Ты… никогда не слушаешь то, что я говорю! Ни во что не ставишь мое мнение!

— Это неправда.

— Вот и сейчас снова споришь!

— Хорошо, Вить. Что тебе не так?

— Все не так! Ты не такая! Дочь не такая! Даже картина эта на стене… Бесит! 16 лет она меня раздражает. Видеть ее не могу! И тебя видеть не могу! Хочу развода.

— Но Витя, у нас дочь… Как же мы? — Аня услышала всхлипы. — Я ведь люблю тебя… Стараюсь… А картину… Ее же можно убрать, — глотая слезы взмолилась Нина. Эту картину вешал ее отец, он сам ее нарисовал, и она была дорога ее сердцу. Но ради сохранения семьи Нина была готова пойти на такой отчаянный шаг.

— Стараешься?! Посмотри на себя! Ни красоты, ни фигуры. И волосы эти, колхоз! Кто в твоем возрасте косу носит?! Я блондинок люблю… А ты?

 

Аня не смогла слушать родительскую брань. Она тихо вышла за дверь и уехала к бабушке.

Татьяна Степановна знала о характере зятя и привыкла, что внучка часто у нее гостила.

— Опять поругались?

— Да… Баб, я не понимаю, почему мама его терпит?

— Не знаю, Анечка. Наверное, это любовь.

— Если все мужчины такие, я никогда не выйду замуж.

— Милая, все люди разные. Дедушка твой был замечательным… — Татьяна Степановна любила рассказывать о дедушке. Он был известным художником, его картины висели в художественном музее города, а одна, самая любимая Анина картина украшала главную комнату квартиры, где они жили. — Твой талант в него. Будешь такой же известной, не бросай рисовать.

— Баб, папа хочет, чтобы мы картину дедушки сняли и убрали…

— А его портрет на стену повесить не надо взамен? — нахмурилась бабушка.

— Не знаю, бабуль. Но мне иногда хочется, чтобы у меня и вовсе не было отца. Мне кажется, что так нам с мамой легче будет.

Татьяна Степановна ничего не ответила. Она старалась в дела семьи не лезть, а в последнее время и вовсе не ходила в квартиру, оставленную Нине отцом. Слишком там была «напряженная» обстановка.

Утром следующего дня Аня ушла в школу, а вечером пошла домой, надеясь, что мать с отцом перестали ссориться.

 

— Мама, что с твоими волосами? — спросила дочь, увидев Нину. Женщина обстригла косу и обесцветила волосы. Ее было не узнать. Коса, гордость Нины, была отрезана, Ане было жаль маминых волос… Но сделанного не вернешь.

— Поменяла имидж, — тихо сказала Нина. Аня промолчала, а Виктор, вернувшись с работы, презрительно сощурился.

— Твоему парикмахеру надо «премию» дать: он умудрился изуродовать то, что, казалось, уже некуда портить.

Нина молча смотрела на Виктора. Она не понимала, чем заслужила такое обращение. С самого утра она собрала все силы, чтобы пойти в парикмахерскую и обрадовать мужа. А он не оценил.

Аня тем временем пошла в гостиную и не обнаружила любимой картины на своем месте.

— Мама?! Где пейзаж?

— Я убрала его…

— Зачем?! Это же память о дедушке!

— Дедушку уже не вернуть. Папа прав, надо добавить новых красок…

 

— Ты хочешь повесить мою картину на то место? — Аня изогнула бровь.

— Твою мазню? Нет уж, не надо позориться. На этот гвоздь мы повесим часы. Я давно хотел такие, с кукушкой. — Виктор скривил губы в улыбке, вынимая из сумки дешевые пластмассовые часы. Они были настолько уродливыми и плохо сделанными, что Аня не могла поверить. Как можно такое вообще вешать на стену в гостиной?

— По-моему, жуть.

— Много бы ты понимала! — рявкнул Виктор. — Будут тут висеть. Я все сказал!

Он уселся на диван, ожидая ужин и наслаждаясь часами, которые не только выглядели ужасно, но и громко тикали, словно отсчитывая каждый нерв, натянутый у членов этой «счастливой» семьи.

Тем не менее, заметив, что жена пошла на поводу, Виктор на несколько дней успокоился. Даже улыбался, глядя на часы.

«Если эта вещь сделает счастливыми моего отца и маму, я потерплю этот ужасный тик-так», — думала Аня.

Вот только отца хватило на несколько дней, а потом все снова пошло наперекосяк.

— Что ты тут встала?! Видишь, я телевизор смотрю! — крикнул на жену Виктор, когда та пыталась вытереть пол во время уборки.

— Я убираю квартиру. У нас пыльно… Ты запретил включать пылесос, приходится руками, чтобы не мешать тебе громким звуком, — растерялась Нина.

 

— Ты мешаешь мне самим фактом своего существования! Уйди с глаз долой!

— Вить, ну правда. Ты бы лучше мне помог.

— Отвали, Нина! Иначе будешь с пустотой разговаривать! Не будет у тебя мужа, дождешься… — пригрозил он, делая громче.

Нина положила тряпку и встала, заслонив собой экран. Виктор даже поперхнулся пенным напитком, который попивал, глядя передачу.

— Ты чего, страх потеряла, мать?!

— Что ты хочешь, чтобы мы нормально жили? Волосы я обстригла, стала блондинкой, картину убрал. Дочь теперь в студию не ходит, пошла на курсы юных инженеров по твоей воле. Что тебе не так?!

— Устал я от вас! Хочешь знать, что мне надо? Хорошо, я скажу.

Виктор встал с дивана, чтобы занять больше пространства и казаться более значимым.

— Так вот, я хочу, чтобы теща переписала на меня квартиру.

— Какую квартиру?!

— Свою. Буду туда ходить, отдыхать от вас. Сил моих нету на тебя смотреть. Неделю там буду жить, отдыхать, а потом неделю тут, с вами. И овцы сыты, и волки целы, — выдал он.

 

— А маму куда?!

— А тещу на дачу. Она любит в огороде копаться, да и недолго ей осталось, пусть к земле привыкает.

Аня слушать отца не смогла. Она вытирала пыль с вазы и, не выдержав этих слов, выронила ее, а та разлетелась на осколки.

— Вот же руки не из того места! Вся в мать! — выругался Виктор, смотря на дочь с ненавистью.

— А может, не в мать, а в отца?! Деспот! — Аня подавила желание кинуть в него куском вазы и, бросив осколки, убежала из комнаты.

— Вырастила хамку, а еще от меня чего-то требуешь, — продолжил Виктор, но Аня уже не слышала. Она быстро оделась и пошла к бабушке. Она не могла позволить отцу так поступить с Татьяной Степановной.

Женщина внимательно выслушала внучку и задумалась.

— Я боюсь, что мама снова пойдет у него на поводу, убедит тебя переписать квартиру! А вдруг он потом скажет, что ему твоя дача нужна, а тебя в дом престарелых сдаст?! — плакала Аня. — А потом он решит, что я ему неродная и сошлет меня куда-нибудь в интернат…

— Милая, не надо плакать. Пока квартира на мне, ничего не случится. Я ее переписывать на него не стану, — заверила бабушка. В то же время она понимала, что внучкины опасения — не пустые слова. Если Татьяны Степановны вдруг не станет, квартира и дача перейдет Нине, а Нина могла пойти на все ради мужа. Порой Татьяна Степановна думала, что дочь слишком отчаянно любит своего мужа, в ущерб себе и дочери. Но Татьяна Степановна старалась держать мнение при себе… Пока она не поняла, что ситуация вышла из-под контроля.

 

Женщина не спала всю ночь. А утром она серьезно поговорила с внучкой. В тот день Аня осталась у бабушки, а вечером к ним присоединилась Нина. Она плакала, долго и много говорила, а Татьяна Степановна слушала дочь. И Аня… тоже слушала и не понимала, к чему такая семья, если среди членов семьи нет уважения.

Утром Нина успокоилась. Она проводила дочь в школу, а сама пошла домой. Ей было тяжело, и она до последнего надеялась… Но чуда не случилось. Муж пришел домой еще более раздраженным, чем уходил.

К счастью, скандал разыгрался без дочери.

— Где эта мелкая зараза пропадает третий день? Ты тайком ее на занятия по рисованию водишь? Мне товарищ сказал, что она бросила курсы инженеров! Я зачем ее туда устраивал? Чтобы вы меня позорили?! — с порога заорал Виктор.

— Вить, тише, пожалуйста. Голова болит.

— А меньше надо дурью маяться! Лучше бы еду приготовила! Второй день жрать нечего!

— Я была у мамы. Мы с ней обсудили все.

— Да? — Виктор немного изменил тон. — И? Она готова переписать квартиру?

— Мама уже переписала квартиру, и она согласна пожить в деревне. Уже вещи собрала. Я ее завтра отвезу.

 

— Зачем завтра? Заказывай такси и поехали прямо сейчас! Я быстро соберусь, видеть вас не могу, хоть отдохну в тишине и спокойствии. — Виктор сбросил куртку и отправился за вещами. Он набросал в большую сумку свою одежду и личные вещи. — Этого пока хватит. Ты нашла машину?

— Да.

— Прекрасно. Отвези меня к теще, а тещу на дачу. Наконец-то отдохну от вас.

Нина ничего не ответила. Она молча прошла в машину, и они поехали на вокзал.

— Что это значит?! Куда ты меня привезла?!

— Уезжай откуда приехал. Отдыхай. На развод я подам сама. Можешь не беспокоиться, — Нина вышла из машины и пересела в другую. Ее уже ожидало такси «в новую жизнь».

— А как же раздел имущества?! Квартира?!

— Вот, — она кивнула на его сумку и протянула билет до поселка, откуда он приехал в город, чтобы жениться и обосноваться здесь. — Это — все твое имущество. То, что ты за 16 лет нажил только часы с кукушкой — это твои проблемы. Квартиру мама на Аню переписала, тебе ничего не достанется. Прощай, Витя. Хотя нет, не прощай. Рано нам с тобой все контакты обрывать: с тебя еще алименты 3 года будут приходить для Ани. А я с удовольствием их потрачу на наши нужды.

Виктор что-то говорил ей вслед, но Нина оставила его у вокзала. Она знала, что Татьяна Степановна в тот момент меняла в ее квартире замки. Обратной дороги домой для Виктора больше не было. И хотя ей было больно, она поняла: лучше один раз «отрезать», чем терпеть обострение всю оставшуюся жизнь.

Когда тётя Ира позвонила и сказала, что будет день рождения у Вадика, я сразу понял — без вариантов. Надо идти. Не потому что сильно близки. Не потому что праздник особенный. А потому что у нас такая система: если тебя зовут на день рождения «как родного», отказаться — всё равно что публично порвать отношения.

— Приходи, мы без тебя даже стол накрывать не будем, — сказала она весело. — Вадик уже спрашивал, будет ли Тимофей.

Вадик — её сын, мой троюродный племянник, или как она любит говорить: «племяш, почти как сын». Я видел его раза четыре за последние два года. Один раз — на свадьбе у двоюродного брата, второй — на похоронах бабушки, два других — на случайных обедах у тёти. Вадик подросток, вечно в телефоне, из тех, кто не скажет «здравствуй», пока не напомнишь, как тебя зовут.

 

Но я пошёл. Потому что так «правильно». Потому что отказ — это как высказаться. А высказаться — значит навсегда остаться с ярлыком: «Тимофей с возрастом стал какой-то не такой».

Перед выходом я зашёл в магазин канцтоваров, взял плотный белый конверт и сунул туда две тысячи. Не потому что пожалел. Потому что это нормально. Достаточно. Не пафосно, не копейки. Просто «по-человечески». Без золотых упаковок, без лукавства. Деньги — не подарок, но символ: я помню, пришёл, не с пустыми руками. Честно.

Купил ещё торт — не домашний, не заказной, а обычный, с витрины. «Наполеон». Тот, который я сам бы ел.

Подъезд был старый, подъём на третий этаж — с ковром на лестнице и запахом курицы из квартиры напротив. Когда я нажал звонок, дверь открылась почти сразу. Тётя Ира встретила с такой скоростью, как будто стояла прямо за дверью.

— Тим! Слава богу! Я думала, ты уже не придёшь. Вадик даже губы надул!

Я улыбнулся, сказал «с днём рождения», протянул ей торт и конверт.

 

— Ну ты… ну ты даёшь, — сказала она, принимая. — Спасибо, правда, не стоило, ты же сам недавно работу сменил, помним.

И сказала это с такой интонацией, что сразу стало ясно: она всё оценила. И торт, и конверт. Особенно — размер.

Квартира была полна народа. Детей человек шесть — не считая Вадика. Шум, игрушки, разбросанные подарочные пакеты, кто-то сидел на полу, кто-то ел с тарелки, поставленной на подоконник. Типичный семейный праздник, где все стараются сделать вид, что искренне рады видеть всех.

Меня посадили рядом с дядей Пашей, который начал с того, что пересказал, как два года назад ему сосед отдал мясорубку просто так — «за добро». Потом принесли еду.

Тётя Ира бегала между кухней и залом, раздавала салфетки, поправляла всё, кричала кому-то в телефон. Её движение по квартире напоминало сцену из балета, только с подносами и пакетами. Я ел, смотрел на детей и думал, что, наверное, это всё правда — важно, нужно, семейно. Просто я в этом — не свой. Но я пришёл.

Вадик получил кучу подарков. Я успел заметить новую игровую гарнитуру, какие-то коробки с наклейками, наушники в упаковке и стопку конвертов. Мой никто не выделял. Не распаковывал. Просто положили к остальным. Как плитку шоколада в корзину. Без акцента. Без «ой, спасибо тебе, Тимофей, ты же молодец». И это было нормально.

Я ушёл через два с половиной часа. Поблагодарил за ужин, пожелал Вадику хороших каникул. Он ответил «ага». Тётя обняла, но быстро, на бегу. Я вышел в тёмный подъезд, вдохнул запах курицы из той же квартиры и подумал: ну вот, я пришёл. Поставил галочку. Никого не обидел. Всё хорошо.

 

Прошёл день. Второй. Я уже не думал об этом празднике. На работе начались новые задачи, проект горел, спал плохо, кофе пил много. И вот вечером, ближе к девяти, звонок. На экране — «тётя Ира». Подумал, может, что-то случилось.

— Тим, привет. Слушай, не отвлекаю?

— Нет, всё в порядке.

— Я тебе хотела сказать… Ну, во-первых, спасибо, что пришёл. Правда. Вадик потом говорил: «Тимофей — норм». Это для нас… важно.

— Рад, что понравилось.

— Да, да. Только вот я тут подумала, мы с Пашей подумали… У тебя ведь работа хорошая, да?

Я замолчал. Чувствовал, куда идёт разговор, но надеялся, что ошибаюсь.

 

— Просто ты дал Вадечке… ну, я понимаю, сейчас времена такие… но две тысячи… Тим, ну ты же сам всё понимаешь.

Я не отвечал.

Она продолжала.

— Мы, конечно, не меряем отношениями в деньгах. Не подумай. Просто он у нас один. И ты для нас — как родной. А это… ну, это немного. Это даже не подарок.

Я сказал тихо:

— Я не «дал». Я подарил.

— Ну да, но просто у всех там были суммы чуть… ну, ты знаешь. И он потом спросил, мол, а почему у Тима так. А я не знала, что сказать.

Я сказал:
— Не надо было ничего говорить.
— Ну как не надо? Он всё понимает. Дети сейчас умные. Он чувствует.

Я не хотел ссориться. Не хотел вступать в битву за принципы. Но внутри — что-то треснуло. Я подарил не потому, что должен. И теперь меня сравнили с другими. Перевели в разряд «обязанный больше».

 

— Тим, ты не обижайся. Просто в следующий раз…
— Больше не будет следующего, — сказал я.

Она замолчала.

— Я не грубо, — добавил я. — Просто больше не будет.

Я положил трубку.
Потом встал, открыл окно, и долго смотрел, как темнеет.
Не грустно. Не обидно. Просто — тихо.

Прошёл день. Потом ещё. Она не звонила. Не писала. Но я знал — там кипит. Это та тишина, за которой не умиротворение, а внутренняя работа над фразой «ну он, конечно, не со зла… но посмотри, как получилось». Я знал, как это выглядит со стороны их кухни: Тимофей пришёл, дал «мелочь», ушёл, а потом ещё и «обиделся». Именно так и говорят в этих разговорах: «обиделся». Не отрезал. Не сохранил лицо. А именно — «обиделся». Потому что иначе не бывает. Если ты не соответствуешь ожиданиям — ты просто капризный.

Через три дня мне позвонила мама.

— Привет. Как ты?

Я сразу понял, что звонила не просто так. У неё был тот голос, в котором слишком много «ничего страшного», чтобы это действительно было так.

— Нормально. Работаю. А ты?

 

— Да всё хорошо… Слушай, тут Ира звонила. Ну… насчёт дня рождения Вадика. Что-то вы там не очень?

Я вздохнул. Не потому что не ожидал, а потому что устал, что каждый раз одно и то же. Всё, что выходит за шаблон — требует объяснений. Лучше бы я не пришёл вовсе — это хотя бы читается как равнодушие. А я пришёл. Значит, вложился. Значит, дал повод обидеться, что вложился «не так».

— Она тебе что сказала? — спросил я.

— Да ничего особенного. Просто расстроилась. Говорит, Вадику неприятно было. Все подарили как положено, а ты — ну ты же взрослый, работаешь, могли бы чуть серьёзнее.

Я не стал уточнять, кто эти «все». У всех свои возможности, у всех своё «положено». Но самое главное — у всех своя мера тепла. Только у некоторых она измеряется в купюрах.

— Мам, я ничего плохого не сделал.
— Я знаю, — быстро сказала она. — Просто ты же понимаешь, какая Ира. Ей важно, чтобы всё было… ну, как у людей.

— А я — кто?

— Не обижайся. Я же не об этом. Просто в следующий раз…
— Я уже сказал: не будет следующего.

Она замолчала. Как и тётя три дня назад. Только у мамы пауза была теплее. Понимающая. Но всё равно — с оттенком «ну, мог бы быть гибче».

 

Неделю спустя я встретил Вадика случайно. В супермаркете. Он шёл с другом, в наушниках, в куртке с капюшоном. Увидел меня, моргнул, и, не снимая наушников, просто кивнул. Даже не «привет». Просто — «узнал». Я в ответ сказал: «Привет, Вадик», — и прошёл мимо. Я не злился. Я просто понял, что это всё, что у нас есть. И, может быть, всё, что и должно быть.

В тот же вечер в семейном чате кто-то выложил фото: Вадик на фоне шариков, с подписью: «Спасибо всем, кто был рядом в этот день. Отдельное спасибо тем, кто сделал его особенным». Под фото — куча сердечек. От тёти. От её подруг. От двоюродной. Я не лайкнул. И не потому что затаил. Просто… мне нечего было отметить.

А потом был ещё один звонок. Через две недели. От тёти.

— Тим?

— Да.

— Я подумала. Хочу, чтобы ты знал: я была неправа.

Я ничего не ответил.

— Правда. Погорячилась. Ты же знаешь, я такая… сначала скажу, потом думаю.

— Я понимаю, — сказал я спокойно.

— Просто я была уставшая, вся на нервах… и подумала: ну почему так? А потом поняла: ведь ты пришёл. Ты вообще один из немногих, кто пришёл не по родству, а по совести. А я… прости.

Я молчал. Потому что в этот момент — это было самое важное. Не торопиться. Не перебить.

— Просто знаешь… сейчас всё как-то на грани. Все считают, считают… и я, наверное, пересчитала. А надо было просто порадоваться.

 

— Я не обижаюсь, тёть. Я просто больше не хочу быть частью этого, где доброту взвешивают. Я не банк. Я — человек.

Она снова замолчала.

— Я понимаю. Но если что… ты всё равно родной. Даже если злишься. Даже если не захочешь общаться.

— Я не злюсь. Я просто ставлю границу.

— Это правильно. Ты молодец.

С тех пор мы не разговаривали. Ни плохо, ни хорошо.

Я не ждал от неё следующего звонка. И не злился, что его не было. Я просто понял, что родство — не про ДНК. Не про сколько ты дал. А про то, что ты не просишь назад. Не уточняешь, кто сколько положил. И не сравниваешь, кто вложился «лучше».

Я не жду больше приглашений. Но если когда-нибудь она просто позвонит и скажет: «Тим, как ты?» — я отвечу. Потому что это — про человека. А не про сумму в конверте.

Иногда, чтобы не потерять лицо, нужно просто не сдавать себя по частям. Даже если за это лишат званий «близкий» или «свой».

Галина не успевала закончить работу. Нужно было вернуться поскорее домой. Свекровь должна была приехать.
Прибежав домой, Галя увидела машину Полины Сергеевны у крыльца. Свекровь, будто специально пожаловала пораньше, чтобы невестку врасплох застать. Галя в ужасе вспомнила про немытую посуду на кухне и неприбранные вещи в гостиной. Однако, зайдя в дом, она обнаружила там порядок и приятный аромат из кухни. Полина Сергеевна хорошо умела готовить. Все это, конечно, не оправдывало действий свекрови, желающей показать никчемность невестки. Гордо ходя по дому, она поддевала Галю:

– В холодильнике твоем запах плохой. Пришлось помыть. Хорошо, со своими продуктами приехала, иначе бы точно отравились все. А в ванную тебе следует купить корзину для грязного белья.

Не успела свекровь приступить к следующему замечанию, как Галя сказала:

– Ой, у Вас что-то на кухне пригорает!

 

А спустя пару минут пришел с работы Рома. Полина Сергеевна тут же кинулась к сыночку. Поцеловала и давай расспрашивать:

– Как дела твои на работе? Как здоровье?

Сама мать поглядывает на невестку, будто учит, как нужно обращаться с мужем.
Оставив их вдвоем, Галя пошла к столу раскладывать тарелки. Не успела она отойти, как услышала:

– Твоя жена – лентяйка! Даже не прибрала к моему приезду. Хорошо, я приехала пораньше и смогла тебе ужин приготовить.

Полина Сергеевна говорила это громко, поддевая невестку. Однако Галя не придала ее словам никакого значения. В доме у нее всегда порядок, а в холодильнике полно еды. Рома никогда голодным не ходил.

За столом свекровь заговорила о следующем:

– Ну какая семья без детей? Может, ты, Галя пустая? Признавайся!

Рома чуть не поперхнулся едой.
– Мам, какие ты глупости говоришь! – одернул он свою мамашу.
– Мы пока еще не готовы к этому, – оправдывалась невестка.
– Вот мы с Глебом Анатольевичем ребенка зачали сразу после свадьбы! – заявила свекровь. – Вы уже второй год тянете.

 

Полина Сергеевна часто говорила сыну, что он не на той женился. По дому жена не успевает ничего, детей не рожает. А у подруги ее дочка-красавица, с ней надо было семейный быт обустраивать.

Рома понимал ее по-своему. Отец их рано из жизни ушел, поэтому мать так печется о сыне. Однако Роман по-своему поступал, говоря ей, что у него все хорошо. Только Полина Сергеевна никак не могла смириться.

На этот раз свекровь сказала, что погостит у них неделю. Вопросы свои приехала решить. Но для Гали эта неделя длилась бесконечно. Итак на работе завал, так еще и дома стресс. Конечно, она понимала: свекровь уедет скоро. Только Полина Сергеевна еще больше соли подсыпала, видя, что невестка с работы приходит уставшая.

Однажды она села поговорить по душам с сыном.
– Ты вот ложишься спать, а жена твоя уходит куда-то по ночам! – сообщила Роману мать.
– Целый час ее нет, а потом она довольная приходит домой, – рассказывала сыну Полина Сергеевна.

 

– Что за глупости, мам? – посмеялся Роман.
– Дурак ты! Спишь и не знаешь, что жена твоя гуляет от тебя, – продолжала мать. – Неужели я вырастила такого простофилю!
Сын все же прислушался к ее словам и следующей ночью притворился спящим. Галя, посмотрев на него, встала, надела спортивный костюм и ушла.

Роман решил проследить за ней.
Галя шла в сторону леса. Остановилась на поляне и принялась кричать не своим голосом. Роман испугался и подумал, что Галя его – ведьма. Потом понял: жена таким образом пар выпускает от усталости.
Увидев, что сын вернулся вместе с Галей, свекровь удивилась. А Роман посоветовал жене пожить у подруги, пока мать не уедет. Все-таки спокойствие важнее.

Однако мать на этом не остановилась. Когда на следующий день сын пришел с работы, она накормила его вкусным ужином и подсыпала снотворное. Потом она наняла за деньги девку с улицы и уложила ее рядом с Ромой. Для невестки сфотографировала их вместе, чтобы побольнее уколоть.

Следующим вечером, придя домой, Полина Сергеевна не увидела своей машины у дома. Тогда она решила расспросить у соседей, куда делся ее автомобиль. Те лишь руками развели.

Тут из дома вышел Роман и пожаловался матери, что Галя на развод подает. Полина Сергеевна, будто забыла про то, как она подстроила ссору молодым, и начала причитать о пропавшей со двора машине.

 

– Мам, твоя машина, как и наш дом, на Гале записаны, – сообщил ей Рома.
– Как?
– Да вот так, теперь она все забирает, потому что мы разводимся.
– Я же говорила, надо предусмотрительным быть!
– Еще и без работы я буду. Ну ничего, на твою пенсию протянем как-нибудь.

Полина Сергеевна растерялась и не знала, что сказать. Соседи, наблюдавшие за этим, смеялись.
Неожиданно показалась машина свекрови. Галина ехала к ним.
– Вас подвезти? – весело спросила молодая женщина, выходя из машины.

Свекровь шустро уселась в авто, выхватила ключи у невестки и умчалась.
А Роман с Галиной смеялись ей вслед. Хорошо они проучили ее. С тех пор мама их навещала лишь по праздникам, приезжая ненадолго.

Настя уже не просто лежала, а буквально вросла в диван. Телефон в руке, палец механически листает новостную ленту, а в голове – абсолютная пустота. Покой – вещь редкая. И, как обычно, длился он ровно до того момента, как хлопнула дверь.

Григорий влетел, будто ему за спиной ледяная лавина катится. Щеки пунцовые, нос блестит, куртка наполовину расстёгнута, ботинки всё ещё на ногах.

— Холодина такая, что у меня уши до сих пор не понимают, что они при мне, — буркнул он, не снимая обуви, и уселся рядом. — Слушай, у меня новость. Мама решилась на переезд.

Настя чуть приподнялась, даже телефон выключила — серьёзно, раз он с таким лицом.

— В смысле — переезд? — голос ровный, но глаза уже ощутимо сузились.

— Продала свою и купила двушку в доме напротив! — радостно заявил муж, словно речь шла о покупке мороженого, а не об объявлении семейного апокалипсиса. — Теперь будем чаще видеться!

 

Да чтоб тебя… — мысленно выругалась Настя. Три года брака, и за это время она выработала стойкий иммунитет к визитам свекрови: терпеть, кивать, улыбаться, а потом неделю пить валерьянку. И тут — сюрприз. Теперь эта женщина будет рядом. Всегда. Прямо через дорогу.

— Когда это она успела провернуть? — спросила, пытаясь удержаться в рамках приличия.

— Да вот, буквально пару дней назад. Риелтор нормальный попался, не обманул, всё чётко оформил, — Григорий развалился на диване, будто именно он и был тем самым риелтором.

— Подожди, — Настя свела брови, щёлкнув логикой. — У неё ведь была однушка, да? А тут цены огого. С чего вдруг на двушку хватило?

— Ну… накопления какие-то были. И от отца осталось. Какая разница, Настя? Главное — она теперь рядом. Удобно же!

— Угу. Очень удобно, — сухо кивнула она, чувствуя, как внутри всё медленно закипает. Чайник — и тот меньше гудит в подобные моменты.

— Надо будет отпуск взять, помочь ей с переездом. Я завтра на работе скажу, возьму неделю. И ты давай тоже, а?

 

— Возьми две, — устало бросила Настя. — Там не отпуск нужен, а психотерапевт с пылесосом. Причём, желательно, в одном лице.

На следующий день они поехали в логово… простите, в новую квартиру Анжелы Викторовны.

Свекровь ждала у подъезда с лицом, будто её пригласили на вручение «Оскара».

— Гришенька! Настенька! Идите сюда, мои хорошие! — она раскинула руки, как крестная фея в сериале, где всё пошло не по плану.

Настя обняла её на автомате. Резкий запах сладких духов вдарил в нос так, что захотелось чихнуть и забыться.

Пока поднимались на четвёртый этаж (лифты — это для слабаков), Анжела Викторовна щебетала, как будто заранее выучила текст:

— Такая удача! Такое счастье! Прям чувствую, вот она — новая жизнь. Сын рядом, невестка под боком… Всё сложится! Я ж не зря всё это затеяла!

— Конечно, не зря, — пробурчала Настя себе под нос. — С таким запасом драматизма — точно не зря.

Открылась дверь — и Настя замерла. Не от восторга. Скорее от шока. Потолок с разводами, стены в пятнах, обои, свисающие как грустные усы, а в углу — чёрная плесень, как привет из ада.

 

— Мам, тут жить-то страшно, — Григорий морщился, глядя на грибок.

— Ерунда! — махнула рукой свекровь. — Всё сделаем. Настенька поможет, она ж у нас хозяйственная!

Ага. Хозяйственная. Прямо Мэри Поппинс, только с шваброй и панической атакой, — подумала Настя и выдавила улыбку.

Следующие две недели Настя чувствовала себя героиней дешёвого ток-шоу. Только там хотя бы кофе дают. А тут — дезинфекция, мебель, мытьё полов и Анжела Викторовна, в роли начальника всех участков.

— Вот тут поставь повыше, — указывала свекровь, стоя в дверях с выражением Марии Антуанетты. — И протри нормально! Там пыль, как в музее Ленина!

К концу дня Настя еле держалась на ногах. Но стоило ей сказать слово «устала», как свекровь тут же начинала завывать:

— Ой, и не говори, милая! Я вообще умираю. Возраст, давление, жизнь… Хорошо, что ты молодая, сильная. Как трактор, прям!

Спасибо, мать. Так приятно, что аж плакать хочется.

 

Последний день отпуска. Настя, как солдат после боя, собрала последние остатки мусора, вымыла полы и потянулась за курткой.

— Ты куда это намылилась? — выглянула из кухни Анжела Викторовна, с ложкой в руке.

— Домой. У меня работа завтра.

— А мне кто будет помогать?! Я ж одна тут! Продукты, еда, посуда! Всё на мне! Ты ж у нас умница, хозяйка. Решено — в выходные придёшь!

И хлоп! Дверь захлопнулась перед носом.

Настя спускалась по лестнице, как будто вышла не из квартиры, а из психологической ловушки. Мысли путались.

С какого перепуга я теперь персональный повар и курьер для взрослой тётки, которая ещё пять лет назад жила отлично без меня?

Дома Григорий сидел с ноутбуком, в наушниках, весь в делах. Настя влетела в комнату и с порога выдала:

— Всё. С меня хватит! Я не собираюсь быть бесплатной домработницей твоей маме!

Григорий снял наушники:

— Что случилось?

 

— Что случилось? — переспросила она, и голос у неё задрожал. — Да то, что твоя мама решила, что я теперь невестка на все руки. Я там и драю, и таскаю, и теперь ещё готовить ей должна! У меня есть работа, жизнь, планы! Пусть сама учится, если так хочется жить рядом!

Григорий встал, подошёл, попытался обнять, но Настя увернулась:

— Не надо. Я серьёзно. Сначала она переехала — не посоветовалась. Потом две недели на мне сидела, как пиявка. А теперь ещё и в выходные меня к себе вызывает. Может, ей ещё кровать заправлять по утрам?

— Ну она просто не справляется… — пробормотал он. — Новое место, стресс…

— Стресс?! — Настя вскинула руки. — Ты знаешь, у кого стресс? У меня! Я теперь живу в режиме круглосуточной «Помоги маме»!

Григорий замолчал.

А Настя, сев на диван, добавила, уже тише:

— Я не против помогать. Я против быть обязанной. Это разные вещи. Она не просит, она приказывает. А ты стоишь рядом и поддакиваешь.

Наступила пауза. Не тишина — именно пауза. Густая такая, как кисель из недосказанностей.

— Хорошо, — тихо сказал Григорий. — Я поговорю с ней.

Настя посмотрела на него, и впервые за долгое время ей показалось, что он услышал её по-настоящему.

 

Хотя, если честно, она больше верила в победу плесени, чем в честный разговор со свекровью.

Следующие два месяца превратились в сериал. И не в тот, где смотришь — и залипаешь, а в тот, где сам герой, только без грима, без сценария и с мешками под глазами.

Анжела Викторовна звонила как вахтёрша с пульта пожарной тревоги.

— Настенька, у меня мука закончилась, забеги в магазин, а то оладушки сами себя не испекут, — заявляла с тем тоном, будто это была срочная медицинская помощь.

— Доченька, я тут постирать решила, а с этой новой машинкой черт ногу сломит. Приходи, спасай старушку от технологической катастрофы, — почти плакала в трубку.

— Настюша, мне так одиноко… Давай чаёк попьём, я тут как раз пирог испекла — почти съедобный, — втягивала голосом, как пылесос запылившуюся жалость.

Настя шла. Как дура шла. Помогала. Сидела. Слушала. И пока Анжела Викторовна разливала чай и рассказывала, как соседка Нина спилась, а Паша с первого этажа опять привёл какую-то девицу, у Насти дома ждали стирка, уборка, документы с работы, и борщ, который так и не начался.

Григорий в это время прекрасно справлялся с одной обязанностью — не замечать ни черта.

А потом, в один из вечеров, как по нотам, началась новая песня.

— Квартирка моя, — вздохнула свекровь с видом Жанны д’Арк на костре, — совсем убитая. На стенах опять эта плесень. А она ведь вредная, Настенька. Для лёгких. Ремонт нужен. Причём не «освежить», а конкретный такой, с выносом хлама и новой техникой. А то мой холодильник дышит как дед после пробежки, а плита — это вообще пережиток войны.

Настя молча протирала посуду. Тщательно. Со скрежетом. Блестит — значит злится.

 

— Я прикинула, — продолжала свекровь, как будто в уме держала калькулятор, — полмиллиона нужно. Не меньше. Всё на переезд ушло. Совсем в нуле.

Настя продолжала своё «дотирание». Хоть тресни — не реагировала.

Но Анжела Викторовна сдавалась только на время, чтобы собраться с силами. На следующий день пошла тяжёлая артиллерия:

— У тебя ведь работа хорошая, Настенька… И сбережения небось есть? — намёк был настолько жирный, что можно было пожарить на нём картошку.

— Знаешь, как говорят: невестка должна заботиться о свекрови. У Марии Степановны, между прочим, дочка мужа за свекровью как за Хрусталём ухаживает. — это уже был не намёк, а сигнал SOS с флагом и дымом.

— Может, возьмешь кредит? Ты же молодая, тебе дадут… — сказала она так буднично, будто речь шла о хлебе.

Настю будто сдавливали. Как банка с огурцами: ещё чуть-чуть — и крышку сорвёт.

Однажды она решила уйти с работы пораньше. Хотелось полежать, побыть одной, тишины. Но… вместо этого Настя свернула к свекрови — заранее, чтобы «разобраться с вопросами».

На лестничной площадке дверь оказалась приоткрыта. И изнутри донеслись голоса. Узнаваемые. До дрожи в коленках узнаваемые.

— Скажи ей, чтоб перевела сразу всё. Ты ж её муж, пусть выполняет свой долг. Невестка должна помогать свекрови, — чеканила Анжела Викторовна.

— Конечно, мам. Я поговорю с ней. Она поймёт, что тебе трудно. У неё нормальные накопления. Разберёмся, — ответил Григорий. Уверенно. Как будто речь шла о поездке на дачу, а не о выкачке денег.

 

— Я ведь не просто так её выбрала, сынок, — мурлыкнула свекровь, — знала, что девочка с приданым, с квартирой, и заработки приличные…

Дальше Настя не слушала. Она толкнула дверь.

Григорий подскочил, как будто его застали за чем-то гораздо менее приличным.

Анжела Викторовна моментально переключилась на «бедную родственницу»:

— Настенька, милая! Мы тут о тебе говорили как раз… Мне неудобно, правда. Но ремонт нужен, срочно. Я верну, честное слово, по копеечке, всё!

Настя оглядела комнату. Та же, что и две недели назад. Та же плесень, тот же хлам. Только теперь она ясно видела: не ремонт тут нужен. Тут капитальный демонтаж требуется. Отношений.

— Нет, — спокойно сказала она.

— Что? — моргнула Анжела Викторовна, как будто её по щеке щёлкнули.

— Я сказала «нет». Я не дам вам денег. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

— Настя, ты что? Это же моя мама!, — закипел Григорий.

— Твоя. А не моя. И я устала быть банковским приложением с ногами. Так что собирай свои вещи и топай к мамочке. Раз вы так слаженно оперируете моими деньгами.

— Ты с ума сошла?, — схватил её за руку, но Настя отдёрнулась.

 

— Я, наоборот, очнулась.

Она вышла. Не оглядываясь. И пока спускалась, в голове было одно — ни злости, ни истерики. Только усталость и облегчение.

Дома она не разулась. Сразу в спальню. Шкаф. Чемодан. Пошёл процесс — методичный, как в армии. Всё мужнино — в чемодан. Даже те рубашки, что подарила сама.

Через полчаса — звонок в дверь. А за ней — концерт на два голоса.

— Настенька! Доченька, ну зачем ты так? Мы же семья! Я тебе как родная…, — распласталась свекровь на пороге.

— Не называйте меня доченькой. Я вам не дочь. И никогда не была, — чётко и без надрыва.

Григорий пытался вставить свои пять копеек, носился по квартире, как кот, которого моют:

— Настя, давай поговорим. Хочешь, я скажу маме, что ремонт подождёт?

— Поздно, Гриша. У вас был шанс. Я его отмыла, отгладила и отправила вон.

Сумки. Чемодан. В прихожей. Настя открыла дверь.

— Уходите. Оба.

— Это возмутительно! — заорала свекровь. — Как ты смеешь?!

 

— Смею. Это моя квартира. И я тут решаю, кто здесь живёт. А кто — на выход.

Когда дверь закрылась, Настя первой делом достала телефон. Перевела всё, до копейки, маме. Лучше маме, чем этим «родственничкам». А потом набрала:

— Привет, мам. Я тут подумала… Развожусь я. Да, окончательно.

На следующий день — заявление. Громко. Чётко. Без истерики.

Делить было особо нечего. Общий счёт — и тот теперь казался мелочью.

Григорий переехал к маме. Там им и место. Теперь они частенько попадались Насте — в магазине, у аптеки, у остановки.

— Настюша, прости меня! Я был неправ!, — каялся Григорий с глазами щенка.

А свекровь, увидев Настю, хваталась за телефон и начинала театрально:

— Представляешь, неблагодарная какая! Мы душу ей, а она!..

Настя шла мимо. Без остановок. Без жалости.

Она знала точно — избавилась от паразитов. И пусть шепчутся, обсуждают, строят из себя обиженных. Она вычистила из своей жизни то, что давно уже воняло.

А ещё — впервые за долгое время дышалось легко.