NEWS 2SWEET

— Что это такое? Тебя из больницы неделю назад выписали, а ты ведёшь себя как больная. Неужели так хочется жалости? – с отвращением посмотрел на жену Юрий, войдя в комнату.

— Мне делали операцию. Я толком не восстановилась ещё. Не нужно меня жалеть, просто дай отдохнуть немного, — ответила Алёна тихим голосом.

Мужа своего Алёна боялась. Она бы давно ушла от него, но Юрий угрожал, говорил, что из-под земли её достанет, и она точно знала – не обманывал. Было в его поведение что-то маниакальное, и проявилось вскоре после свадьбы. Полтора года брака были скорее кошмаром, чем сказкой. Приходилось пресмыкаться, делать всё, только бы не разозлить мужа.

— Какое восстановление? Ты мне лапшу на уши не вешай тут. Хватит лежать! Быстро нарядись и иди гостей моих обслуживать. Новый год, как-никак, а ты разлеглась в халатике. Платье коротенькое надень, каблучки, чтобы все по тебе слюнки пускали и завидовали мне. Давай без фокусов, потому что если заставишь меня нервничать, сама должна понимать – ничем хорошим дело не закончится.

 

Алёна сглотнула ком слёз, вставший в горле. У неё до сих пор болел живот. Общее состояние едва ли можно было назвать нормальным. Врачи отпустили её пораньше, чтобы не оставлять в больнице на праздники, но строго-настрого велели соблюдать постельный режим. Вот только вчера пришлось простоять почти весь день на ногах, занимаясь стиркой и готовкой. Сегодня целый день хлопотала на кухне. И вот теперь ещё должна была обслуживать гостей мужа.

В квартире было слишком шумно. Соседи не пожалуются, ведь Новый год, а вот Алёне хотелось волком выть. Она бы с удовольствием сейчас оделась потеплее и ушла на улицу, прошлась по хрустящему белоснежному покрывалу, мерцающему под огнями фонарей. Но нельзя… муж слов на ветер не бросал. Алёна должна была собраться с силами и пойти обслуживать его друзей. Как прислуга, а не жена.

Сделав макияж, чтобы скрыть свой болезненный вид и казаться здоровой, Алёна надела вечернее платье, туфли на каблуке, хоть и понимала, что удержаться будет проблематично. Она прихватила волнистые волосы заколкой на затылке и вышла.

Гости собрались уже практически все. Завидев свою супругу, Юрий сразу же подозвал её и предложил сесть к нему на колени. Он хвастался, какая его жена красавица и вёл себя необычайно ласково с ней. Его притворство было заметно невооружённым глазом, как и страх Алёны, но в глазах опьянённых гостей, которым, собственно, было наплевать, что творится в чужой семье, они казались идеальной парой.

— Алёна, пойди на кухню, закусочки принеси. Будь любезна с нашими гостями, — выдавив улыбку, произнёс Юрий, взглядом давая понять, что жена засиделась.

 

Подскочив, женщина поспешила на кухню. Хоть некоторые друзья Юрия и пришли со своими девушками или жёнами, но ни одна из них не вызвалась помочь. Все они развлекались, а Алёне даже просто отдохнуть было нельзя. Тошнота подкатывала к горлу вместе с потоком слёз, застилающим глаза. В груди болело. Алёна думала, как долго протянет в таких отношениях. У неё уже появлялась мысль сбежать в неизвестность, укрыться в какой-нибудь заброшенной деревушке и жить там в надежде, что муж никогда не найдёт её. И как она не разглядела монстра сразу? Как позволила его лживым словам отравить её разум и заставить поверить, что с этим мужчиной она будет счастлива?

Поднося закуски к столу и бутылки с охлаждёнными напитками, Алёна с отвращением смотрела на веселящуюся компанию, наряжённую ёлку, стоящую в углу. Никто даже гирлянду не включил. Времени было только десять, и казалось, что вся эта толпа до полуночи уже точно не досидит, а Новый год встречать будут под столом, а кто-то в обнимку с унитазом. Разве это жизнь? Отвращение ослепляло. С каждой секундой Алёна всё сильнее задумывалась о том, как сильно хотела бы сбежать.

— Ты чё тут расселась? Быстренько неси напитки и не смей больше задерживаться! – рявкнул муж, войдя на кухню, где Алёна присела буквально на минуточку, потому что ноги ужасно гудели.

— Я просто…

— Никаких просто! – Юра схватил Алёну за запястье, да так сильно сжал, что она едва не вскрикнула от боли. – Не вынуждай меня применять силу.

Алёна задрожала всем телом. Она поспешила выполнить указание мужа. Вернувшись на кухню с горой уже грязной посуды, женщина тихонько всхлипнула.

— Почему ты не уйдёшь от него? – услышала Алёна приятный бархатистый голос.

 

Это был Влад, старый приятель Юрия. Не сказать, что они были лучшими друзьями… Пожалуй, Влад был единственным, кто в этой компании не вызывал брезгливости и отторжения. Он бы и не поехал на праздник, но так как парень выпивать не собирался, его брат уговорил поехать вместе с ним, чтобы потом отвезти домой, а так как оставаться одному не хотелось, Влад согласился.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — испуганно прошептала Алёна, стараясь не смотреть в глаза мужчины.

Если Юра узнает, что она кому-то нажаловалась – ей точно не поздоровится. Следовало сделать вид, что у неё всё прекрасно, а потом она придумает, как сбежать.

— Алён… видно же, что эта идеальная картинка нарисованная. Ты едва на ногах держишься. А это… – Влад взял женщину за руку и кивнул на синяки, окрасившие запястье. – Он сейчас сделал, да? Плохо справляешься с должностью домработницы? – последние слова Влад процедил сквозь зубы.

— Прости… не надо, пожалуйста. Если он нас увидит, — Алёна вытащила руку и сделала шаг назад. – Он бывает слишком жестоким. Если ты на самом деле желаешь мне добра, то просто сделай вид, что ничего не заметил. Ладно?

 

— Сделать вид? Закрыть глаза на этот ужас? А если я могу помочь тебе?

— Он меня из-под земли достанет. Влад, пожалуйста, не вмешивайся.

— Только скажи мне – ты любишь его или боишься? – Алёна всхлипнула, широко распахнув глаза. – Значит, боишься… Если появится шанс, ты готова уйти от него?

— Он не появится, но если бы появился, я бежала бы, даже не раздумывая… куда подальше. Влад, пожалуйста, пусть этот разговор останется между нами. Если он узнает…

— Алёна! – послышался раскатистый рёв из комнаты. – Мне нужно идти. Снова кому-то что-то потребовалось.

Алёна поспешила вернуться. Она так любила Новый год раньше, но теперь ненавидела. Сама виновата в том, что в её жизни не случится новогоднее чудо, что уж там… однако всё чего хотелось – исчезнуть. Раствориться в безызвестности.

Алёна вернулась в комнату с новой порцией напитков и чистой посуды. Она сжалась под злым взглядом мужа.

— Юра, говорят, что ты любишь играть в картишки? – раздался уверенный город Влада.

— Люблю. Я человек азартный. А ты хочешь испытать судьбу? Проиграешь ведь, как пить дать! – Юрий хохотнул.

 

— Я бы рискнул. Как тебе мой внедорожник? Готов сделать ставки?

Глаза Юрия заблестели. В них засверкал небывалый азарт. Казалось, что вот-вот слюна начнёт капать изо рта.

— И что же ты хочешь взамен?

— А что ты можешь предложить мне? Равноценное, разумеется.

Поднялся гул. Толпа взбудоражилась вызовом, который Влад бросил владельцу квартиры. Только Алёна перепугалась, ведь понимала – к чему идёт дело.

— Проси, что хочешь. Все здесь свидетели – я слов на ветер не бросаю и легко расстанусь с любой вещью.

— А если я попрошу не вещь?..

— Да что угодно! Ну давай уже, не томи.

— Отдашь мне свою жену? Умница она у тебя и красавица! Хочу, чтобы моей стала. Навсегда, разумеется.

— Отдам! – без раздумий ответил Юрий, уверенный в своей победе.

— А она сама согласится? У вас ведь вижу любовь внеземная…

 

— Да куда она денется? Согласится. Ещё сама будет умолять забрать её с собой, чтобы порадовать мужа. Вот только выигрыша тебе не видать, как собственного носа, Владик. Я всегда остаюсь победителем.

Алёна взволнованно посмотрела на Влада. Неужели он действительно готов был рискнуть собственной машиной, ради неё? А если проиграет?

— Иди, собирай вещи, — шепнул Влад, проходя к столу мимо женщины. – Да поторопись. Первые полчаса здесь точно шумиха поднимется, а потом он остынет.

Сердце ухнуло в пятки. Посмотрев на мужа, Алёна поняла, что тот увлечён предстоящей игрой и даже не глядит в её сторону. Она не знала, получится ли у Влада, но теперь была исполнена решимости, если не получить свободу, то бежать куда подальше, потому что выдохлась. Устала уже так жить. Если бы родители были на её стороне, но мать всегда твердила одно: «бьёт, значит, любит, а ты терпи и радуйся, что тебе мужик достался».

Никто не хотел защитить её и укрыть под крышей своего дома. Отец женился второй раз и не признавал дочь, потому что новая супруга была против. Только бабушка была на стороне Алёны всегда, но её не стало год назад. Теперь она была совсем одна, но это не означало, что стоит опускать руки и переставать бороться за свою жизнь.

Трясущимися руками Алёна закинула в чемодан самые важные необходимые вещи. Она понимала, что многое забрать не сможет, но всё это наживное… Обязательно появится новое. Покачиваясь от бессилия, женщина стянула с ног каблуки, поспешила переодеться в мягкий вязаный свитер и тёплые белоснежные штаны на меху.

Из гостиной послышались свист и возбуждённые голоса. Поднялся самый настоящий спор.

 

— Готова? – заглянул в комнату Влад. Алёна только кивнула. – Тогда пойдём, пока он заливает горе. Не следует слушать возмущения. К утру остынет, поймёт, что натворил, но от слова своего отказаться уже не сможет – это факт.

Алёне хотелось бы верить, что всё так. Она поспешила покинуть квартиру мужа вместе с Владом. Оказавшись на морозном воздухе, женщина подставила лицо пушистым хлопьям, медленно оседающим на землю, и почувствовала, как из глаз покатились слёзы.

— Будешь плакать – кожа обветрится. Давай чемодан, а сама в машину ныряй. Красотой насладимся у меня во дворе.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к тебе? – Алёна испугалась.

— Ну да. Я же тебя выиграл, — засмеялся Влад. – Да не бойся ты так. Я не собираюсь на это давить. Знаю, что пойти тебе больше некуда. У меня несколько комнат свободных в доме. Родители же перебрались в другой город. Выберешь любую и восстанавливаться будешь, а после праздников помогу тебе развод оформить.

— Ты уверен, что Юра оставит меня в покое?

— Оставит. Для него «слово пацана» – смысл жизни. Я знал, чем можно его зацепить.

— А если бы ты проиграл? – спросила Алёна, сев в машину Влада.

— Это было исключено. Я решил, что выиграю любой ценой, чтобы избавить тебя от мучений. Если бы это случилось, проигрыш, конечно, пришлось бы попрощаться с машиной, но у неё коробка барахлит, так что давно пора менять…. Не смотри на меня так испуганно. Я не картёжник. Скорее, фокусник. Долгое время обучался, а потом даже выступал. Просто мне нравилось это занятие, оно было своего рода хобби. Как видишь – ловкость рук пригодилась. И мне ничуть не стыдно, что пришлось прибегнуть к обману.

Как только машина остановилась во дворе дома Влада, а молодые вышли из салона, небо окрасилось яркими огненными вспышками.

 

— Чуть-чуть не успели, чтобы открыть шампанское… С Новым годом, Алёнка.

— С Новым годом, Влад… И спасибо тебе за помощь. Надеюсь, я смогу отплатить за твою доброту.

Алёна смотрела на яркие вспышки в небе и улыбалась, думая о том, что она получила свободу, о которой даже не могла мечтать.

Юрий готов был рвать и метать на следующий день, когда понял, что случилось, но… в своей компании он никогда не нарушал слово, а значит, должен был смириться с проигрышем и отпустить Алёну. Он дал жене развод, хоть и пытался надавить на её страхи и заставить вернуться к нему.

Алёна помогала Владу по дому, нашла себе подработку прямо из дома, так как встречаться с бывшим мужем на прошлой работе не хотелось, а раньше они работали вместе. Она всё ещё не могла поверить, что случилось самое настоящее чудо под Новый год… но оно случилось. Озарило её жизнь в лице Влада, который не требовал ничего взамен за помощь, а напротив, снова и снова подставлял своё крепкое плечо.

Съехать из дома Влада не получилось, потому что молодые люди сблизились друг с другом и решили пожениться. Следующий Новый год они отмечали в другом городе с родителями Влада.

— А ведь хорошо, что в своё время я подсадил сына на фокусы, да? – спросил свёкор, и все дружно засмеялись.

– К сожалению, Вы нам не подходите, – начальник отдела по работе с персоналом вернула Сергею документы и отвела глаза.
Другой ответ был бы неожиданностью. И хотя на фасаде здания висело большое объявление – «Требуются…» с перечислением доступных вакансий, лично в нем предприятие не нуждалось.

Очередная заноза в сердце. Сколько их уже там? Предприятие за предприятием, контора за конторой, и везде отказ. Хорошо, если вежливый, как сейчас. Бывало, что охрану вызывали и просто выталкивали за проходную.

Второй месяц он искал работу, но как только работодатели узнавали, что Сергей – бывший осужденный по уголовной статье – спешно прерывали общение.
«Стоило ли радоваться окончанию срока? – размышлял он, – Там хоть при деле был»…
Колония-поселение, где Сергей прожил год согласно приговору суда, тоже не сахар. Однако за ежедневную пайку можно было не беспокоиться. Работал в местной пекарне. Был на хорошем счету. Только кто это оценит здесь, на воле?

 

Домой идти не хотелось. Глаза мамы, ранее встречавшие его с надеждой, теперь были полны тревоги. Да и как еще смотреть на взрослого сына, крепкого парня с некогда веселыми глазами, с желанием работать, строить свою жизнь, который за два последних месяца изменился до неузнаваемости. Осунулся, стал молчалив, в глазах появились неуверенность и тоска.

«По неосторожности» – звучало в приговоре. Ну да, так оно и было. Сергей, пытаясь завершить поворот на старенькой «шестерке», не успел это сделать на желтый свет. А уступать дорогу было не в правилах пострадавшего – мажора, сына высокопоставленного чиновника, получившего травму.
Но более всего пострадала новенькая иномарка, подаренная тому отцом. Это и взбесило его – не успел накататься! Но ДТП есть ДТП. Решить вопрос миром не получилось. У Сергея и мамы-пенсионерки озвученная пострадавшим сумма вызвала шок. И в результате – год колонии-поселения.
– Надо найти работу! – твердил Сергей в такт шагам.

Слова покидали губы клубами пара на морозном воздухе. Любую работу. Постоянную. Чтобы утром, позавтракав, бежать туда, где ты нужен. Вечером возвращаться, чувствуя приятную усталость. В дни зарплаты покупать маме маленькие, приятные подарки и развлекать рассказами о работе.
Случайные подработки не выручали. Мамина пенсия почти полностью уходила на оплату коммуналки и лекарств для нее. Друзей и родственников поубавилось. Да и не примет он от них помощь. Однажды ему уже отказали, когда пытался заручиться их поддержкой – побоялись разозлить того самого чиновника с его сыном.
– Крысы! – прошипел Сергей, вспомнив толкотню гостей в доме, когда еще жив был отец.

 

Отца не стало. Потом и с ним приключилась беда… Он остановился перекурить. Успокоиться. С сожалением заметил, что в пачке осталось три сигареты. Заведение, у которого остановился Сергей, пользовалось популярностью у прохожих. Они то и дело сновали туда-сюда. Кафе «Гурман» – прочитал он вывеску. Аппетитный запах, шедший из дверей, убеждал, что вывеска не обманывает.

Дверь кафе в очередной раз отворилась, и чья-то рука вышвырнула на тротуар котенка, месяцев двух от роду. Тот отбежал на безопасное расстояние и, разочарованно мяукнув, принялся вылизывать себе грудку, дрожа от пережитого страха или от холода.
Сергей присмотрелся к нему – голодный, никому не нужный, всеми гонимый, он напомнил ему себя. Так же потерянно озирается, не зная, куда податься, и куда бы он ни пошел – везде ему не будут рады.

– Что, друг, и ты никому не нужен? – грустно улыбнулся Сергей и, подняв бедолагу с холодного тротуара, сунул за пазуху. – Накормить тебя нечем, хоть согреешься. А если ты не против – возьму с собой. Маме с тобой не скучно будет.

Дверь кафе вновь отворилась, оттуда, пятясь спиной к улице и что-то запальчиво крича внутрь заведения, вывалилась тетка монументального вида. В меховой шапке, криво напяленной на голову, в не застегнутом пальто, она озиралась по сторонам, не остыв еще от разговора на повышенных тонах.
В руках ее было что-то, завернутое в столовые салфетки. Посмотрела направо, потом – налево и, не найдя то, что хотела увидеть, двинулась прямиком к Сергею.

 

– Где!? – грозно спросила она, сверля его взглядом.
– Кто – где? – Сергей даже растерялся от такого напора.
– Котенок! Только что вышел отсюда!
– Он не совсем вышел, – заступился за котенка Сергей. – Его удалили, мягко говоря.

– Ну, да! – тетка смешалась. – Я им еще припомню, как обижать маленьких котят! – она покосилась на двери кафе. – Не мог же он убежать далеко… Вы не видели, куда он делся?
– Видел, – Сергей понял, что котенку ничего не грозит и, отвернув ворот пальто, показал его.
Выражение лица монументальной тетки враз потеплело. Она погладила хвостатого по головке и опустившись на корточки, развернула салфетки. В них оказались остатки мясного обеда.

– Иди сюда, малыш, – позвала она. – Пусть покушает, – это уже Сергею.
Сергей достал из-за пазухи котенка и опустил рядом с угощением. Того не надо было уговаривать. Он накинулся на съестное с жадностью, громко урча.
Женщина горестно покачала головой, взглянула на Сергея и заметила, как тот сглотнул слюну.
– Время рабочее, а ты – бездельничаешь. Заняться нечем? – строго спросила она.
– Занялся бы с удовольствием, – ответил Сергей. – Только никому не нужны мои услуги.
– Расскажи! – коротко приказала тетка.

 

Отчего-то тот почувствовал доверие к этой едва знакомой женщине гренадерских статей, и пока котенок подбирал остатки пищи с салфеток, в несколько фраз обрисовал собеседнице свои проблемы с поиском работы.
– Специальность по диплому? – коротко поинтересовалась она, подняв с земли котенка и вытирая ему мордочку чистой салфеткой.
– Инженер-сварщик. Но стажа даже года не набралось, – признался Сергей.
– Пошли! – также коротко приказала женщина и, сунув котенка ему за пазуху, первой двинулась вперед широким шагом. Сергей – за ней следом.

Они прошли через двор к зданию со стеклянными дверями, которые распахнулись при их приближении.
– Со мной! – коротко бросила женщина вахтеру, который преградил было Сергею путь.
Вахтер не смел ослушаться. Поднявшись на второй этаж, они прошли по коридору, у дверей с табличкой «Главный сварщик» остановились. Открыв дверь, она заглянула внутрь кабинета:
– Геннадий Иванович, я тебе специалиста привела. Прокачай!
И, втолкнув Сергея в кабинет, проследовала дальше…

*****

Сергей со своим непосредственным начальником обсуждал замечания к проекту, которые он распечатал на листке:
– И еще – конструкторский отдел не сделал поправку на температуру эксплуатации, – докладывал он. – Необходимо изменить тип сварочных материалов.
– Согласен, – ответствовал начальник. – Молодец. Хорошо поработал. Вот только… Доложи Елене Николаевне об этом сам. Она к тебе по-матерински относится, а меня может и обругать, – Геннадий Иванович откровенно робел перед начальником конструкторского отдела. – Еще вопросы?
– Геннадий Иванович, давно хотел спросить… – Сергей замялся. – Как вы не побоялись тогда взять меня на работу. Даже поручились перед генеральным…

 

– У меня глаз наметан, – самодовольно улыбнулся главный сварщик, откидываясь на спинку кресла. – А если серьезно – как я мог не доверять человеку, который пожалел беззащитного котенка? Ну, иди. Иди к Елене Николаевне…
– Ох, Сережа, Сережа, – вздыхала Елена Николаевна, начальник конструкторского отдела – та самая женщина, которая привела его в стены фирмы. – Опять ты нам проект похерил. Ну что ж, сами виноваты. Исправим. Да, Ксюша? – она потрепала по холке трехцветную кошку – любимицу отдела. – Как поживает твой воспитанник? Как мама?

– Спасибо, Елена Николаевна. Все хорошо. Они теперь не разлей вода. Мама утверждает, что он ее лечит. Она и в самом деле чувствует себя гораздо лучше.
– Они это умеют, – согласилась Елена Николаевна.
– Просьба к Вам, отпустите сегодня Машеньку на часик раньше, нам очень надо…

– Знаю, знаю. Весь отдел с утра обсуждает. Заявление в ЗАГС подаете? Одобряю твой выбор! – она шутливо прищурилась. – Вот тебе и уголовник…
Став серьезной, продолжила:
– Кстати, Сережа. Твое дело приняли к пересмотру. Переквалифицируют в административную ответственность, а уголовную снимут. Наш начальник юридического отдела привлек своих бывших коллег. Нашли кучу нарушений и нестыковок в деле. Так что прогноз – благоприятный.

– Как Вам это удалось, Елена Николаевна?! Я никогда бы не рискнул обратиться к нашему юристу. Мне кажется, что он жесткий, абсолютно неконтактный тип.
– И совершенно напрасно, – улыбнулась она. – Он наш человек. Любитель кошек.

Холодный вечер 1960 года затягивал город в свое снежное покрывало, а за окном квартиры тихо поскрипывали голые ветки деревьев. Лидия усердно работала за старой ножной машинкой «Зингер», отбивая каблучком размеренный, почти музыкальный ритм. Иголка, словно живая, вытанцовывала причудливые стежки по нежно-голубому шелку. Еще немного, и новый платок будет готов. Девушка уже обшила его каймой из серебристой тесьмы, похожей на зимний иней, а теперь размышляла над ручной вышивкой – ее тонкие пальцы с наметанным движением набросали на бумаге несколько изящных эскизов: то ветку цветущей сирени, то стайку порхающих мотыльков.

Этот платок был не просто украшением, а необходимой частью ее ежедневного облачения, надежным щитом, за которым она скрывала свое лицо от посторонних взглядов. Порой, видя ее лучистые, глубокие как омут глаза, обрамленные идеально изогнутыми дугой бровями, молодые люди на улицах становились необычайно галантными, пытались завести беседу. Но девушка лишь пугливо шарахалась от них, будто от внезапно вспыхнувшего пламени. Им не нужно было видеть то, что скрывалось под слоем шелка и батиста, – изъян, который она тщательно прятала от любопытных, а порой и брезгливых глаз прохожих.

Давным-давно, в суровом 1942 году, когда Лидочке едва исполнилось три года, по недосмотру старшей сестры с ней приключилась беда. Малышка упала, и острая кромка металлической печки буквально рассекла ее нижнюю губу надвое, оставив глубокий порез, тянувшийся вниз, к самому подбородку. С годами шрам лишь чуть побледнел и стал уже, но даже сейчас, спустя почти два десятилетия, поймав в зеркале собственное отражение, девушка испытывала горькое отвращение к самой себе. Да, губа срослась, но рубец-то никуда не делся, он навсегда пересек ее лицо, словно трещина на когда-то идеальном фарфоре. И кому могла быть нужна такая «красавица»?
 

Потому в ее гардеробе и имелось несметное множество платков и шалей всех цветов и фасонов. Она создавала их сама, своими руками, добывая ткани где придется – в универмагах, у спекулянтов, обменивая на продукты. Часто она шила изящные косынки «в тон платью», превращая их из вынужденной необходимости в элегантный аксессуар. Многие прохожие украдкой посмеивались, видя, как в летний зной девушка плотно укутывает шею и нижнюю часть лица, но ей было неважно – пусть смеются, лишь бы не читать в их глазах унизительную жалость или откровенное отвращение.

Вот и сестра всегда наставляла, что лицо следует прятать. А Лидия привыкла слушать свою сестру Веру, которая стала для нее代替 матери – в 1947 году девочки осиротели, и с тех пор младшая жила с Верой, даже когда та вышла замуж. Правда, в последнее время Лидия все чаще ощущала себя ненужным балластом, обузой в чужой семье. Хотя… С тех пор как год назад у сестры родился сынишка, она стала практически полноправной нянькой, помогая и Вере, и ее супругу.

Вот и сейчас, укачав и уложив в дальней комнате малыша, Лидия с наслаждением предалась любимому рукоделию. Закончив последний стежок, она аккуратно убрала разноцветные мотки ниток в резную деревянную шкатулку и поднялась с места. Вышивка получилась удивительно нежной, воздушной. Может, так и оставить, не добавляя ничего лишнего?

Внезапный шорох в прихожей возвестил о возвращении сестры. Вера, сбросив на пол влажные сапоги, отряхивала с пальто пушистые снежинки. Лидия невольно нахмурилась – она ведь совсем недавно вымыла полы, и теперь этот труд явно не ценился.

– Лида, скажи, твою библиотеку когда откроют? Ремонт скоро закончится? – сестра, поставив на кухонный стол тяжелую сумку, окликнула ее.

 

– Через пару недель, кажется. А что случилось?
– Да вот думаю… У нас с Геннадием отпуск намечается, хотим в Литву, к его родне, махнуть. Всего на недельку…
– Я как-то не планировала никуда ехать… – Лидия лишь недоуменно пожала плечами. Поездка в Прибалтику ее не прельщала, она отлично понимала, что ее берут исключительно в роли бесплатной няньки.

– Но я все же настаиваю. Поедешь, свежим воздухом подышишь, развеешься. Ты же кроме нашей деревни, где мы выросли, и этого города ничего в жизни не видела. Умоляю, сделай это для меня. Мы давно собирались, но не были уверены, что отпуска совпадут. У Геннадия на работе до последнего аврал был, думали, все перенесут. Но слава богу, утрясли, так что поездка состоится. – Вера говорила быстро, без остановки, глядя на сестру умоляющими, полными надежды глазами.

Супруги в конце концов уговорили ее, и вскоре Лидия вместе с сестрой, ее мужем и маленьким племянником отправилась в Вильнюс.

Дорогой Вера без умолку трещала, с жаром рассказывая о многочисленной родне своего супруга, с которой успела познакомиться после свадьбы.

– Брат у моего Геннадия есть, Олег, он на нашей свадьбе не был, его тогда в длительную командировку отправили. Так вот… Мы с мужем подумали, а не познакомить ли тебя с ним? Да, он тебя годами на полтора старше, но он – настоящий мужчина, военный, мастер на все руки, человек крайне ответственный и расчетливый. С ним будешь точно как за каменной стеной.

– Так вот в чем дело? – Лидия гневно сверкнула глазами. – Ты меня сватать решила? Так и сказала бы, что я вам жить мешаю, что я – лишний груз! Но зачем же было тащить меня за тысячу верст, лишь бы подсунуть первому встречному? Ты, милая, совсем с ума сошла! А вот про это что скажешь? – Лидия резко дернула с лица платок и уставилась на Веру. – Кому я, с такой-то внешностью, сгожусь?

 

– Лида, он все знает. Ему не манекенщица нужна, а хорошая, работящая хозяйка, женщина, которая будет беречь его дом, растить детишек. Из тебя получится прекрасная мать. Лидочка, есть у тебя другие варианты устроить свою судьбу? Не забывай, ты у нас… – Вера сделала многозначительную паузу. – Негожая. Прости, что так прямо, но женихи за тобой в очередь не выстраиваются. Может, и нашелся бы человек, который принял бы тебя со всеми изъянами, но ты же от всех прячешься, как улитка в раковину. В общем, давай на месте все и решим, возможно, он тебе так приглянется, что назад, домой, и не захочешь возвращаться.

Лидия страшно злилась на сестру, но они были уже почти у самой цели, так что спорить было поздно. Ни за что не пойдет она замуж за человека, который старше ее на полтора десятка лет, да еще и военного. С нее хватило людей в форме – она прекрасно помнила, как ее отец, вернувшись с фронта грубым и деспотичным, издевался над матерью, пока та была жива. А после ее смерти он и вовсе бесследно исчез, бросив двух дочерей на произвол судьбы. Вере тогда было пятнадцать, а Лиде только-только исполнилось восемь.

Она навсегда запомнила, как их забрали в детский дом при живом-то отце, как ее сестра, не испытывая никаких чувств, вышла замуж за Геннадия лишь ради того, чтобы обрести хоть какую-то стабильность. Уроженец Литвы, он был прекрасным специалистом, получал солидный оклад и имел квартиру от государства. И что, теперь ей следует поступить так же? Ни за что! Чтобы потом, подобно Вере, украдкой бросать тоскливые взгляды на симпатичных молодых людей, смирившись с отсутствием любви в браке? Хотя… А кому, в самом деле, она нужна, негожая…

Мысль об Олеге не выходила у нее из головы. Было странно – что она вообще знала об этом человеке? Почему его образ так навязчиво преследовал ее? Что творилось с ее сердцем и разумом?

С момента их поездки в Вильнюс минуло уже три месяца. Геннадий представил своего брата – им оказался мужчина с жесткими, высеченными из камня чертами лица и властным, громким голосом, привыкшим отдавать приказания. Лидия в его присутствии постоянно терялась, боялась произнести лишнее слово. Как бы Олег ни старался быть учтивым и внимательным, девушке было неловко и тревшно оставаться с ним наедине, ее будто сковывал необъяснимый страх.

 

Сестра же настойчиво подталкивала их к общению, уговаривала Олега показать Лидии город, сводить ее в кино или музей. Мужчина, казалось, был не против, но сама Лидия всеми силами противилась этим прогулкам. Она даже перестала носить платок в его присутствии, однако складывалось стойкое ощущение, что он просто не замечает ее изъяна, смотрит будто сквозь нее.

Когда гости собрались уезжать, Олег настойчиво приглашал девушку приехать снова, обещал устроить ей详详细ную экскурсию по старинным улочкам, показать все достопримечательности и познакомить со своими ближайшими друзьями.

– Лидия, у меня замечательные друзья, одна семейная пара, уверен, они тебе очень понравятся. Ты девушка начитанная, с тобой есть о чем поговорить, а супруга моего товарища как раз в музее работает. Вам точно будет интересно вместе.
– Олег, вы уж простите меня… Но я больше не приеду. Мне не понравилось у вас, я привыкла к своему тихому городу… Да и дальние дороги – не для меня. Извините.

– А я-то думал, мы уже перешли на «ты»?
– Простите, все никак не запомню. – Лидия ничего не забывала, но, используя вежливое «вы», она намеренно подчеркивала возрастную дистанцию и свое нежелание сближаться.
– А может, ты к нам сам пожалуешь! – Вера весело улыбнулась и лукаво подмигнула. – Мы будем несказанно рады показать тебе наш город и принять в своем доме.

– Мысль здравая, я подумаю над этим. – Олег многозначительно посмотрел на Лидию. Девушка ему определенно нравилась, Вера предупредила, что та сильно комплексует из-за шрама, но это даже к лучшему – такая жена гулять не станет. А уж они с матерью обязательно придумают, как заполучить ее в свою семью. Мать уже начала действовать.
 

– Все в силе? – тихо спросила его Вера, отойдя в сторонку.
– Безусловно, мать уже взялась за дело. Хотя, мне кажется, все это суеверная чепуха. Какие-то сказки бабушкины.
– Поживем – увидим. Поверь, я в своей деревенской жизни столько всякого повидала, что готова верить во что угодно.

Вернувшись домой, Лидия спустя некоторое время с изумлением осознала, что начала скучать по Олегу. Вот висит на стене его фотография, Геннадий поместил в рамку общий семейный снимок. И странное дело – прежний страх перед этим человеком бесследно испарился, а вместо него появилось новое, незнакомое и трепетное чувство.

Прогуливаясь по заснеженному парку, Лидия присела на холодную лавочку и глубоко задумалась. Она наконец поняла, что с ней случилось – это была самая настоящая влюбленность. Но как такое могло произойти? В Литве он не вызывал у нее ничего, кроме робости и неприязни, а теперь сердце сжималось от тоски, и она готова была хоть сию секунду собрать вещи и умчаться к нему. Почему? Может, потому что он был единственным мужчиной, который говорил ей комплименты и дарил скромные букеты полевых цветов? Или потому что он единственный, кто словно бы не замечал ее уродства?

Отмахнувшись от этих навязчивых мыслей, словно от надоедливых мошек, Лидия встала и направилась к выходу из парка. Все это – пустые девичьи фантазии, нужно срочно отвлечься, найти себе занятие!

Но с каждым новым днем желание увидеть Олега становилось все сильнее и мучительнее. Она ловила себя на том, что в мечтах гуляет по тому же парку, и вот он, высокий и статный, движется ей навстречу сквозь снежную пелену.

И в один из январских дней ее грезы непостижимым образом стали явью. Увидев вдали знакомую, твердую походку, Лидия даже ущипнула себя за руку. Нет, не может быть, это просто сон. Разве он способен оказаться здесь?

 

Но черты лица человека, приближавшегося к ней, не оставляли сомнений – это была самая что ни на есть реальность…
– Лидочка, здравствуй!
– Олег? Здравствуйте… – с трудом выдохнула она, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
– Снова на «вы»? Мы же, кажется, договаривались. – Мужчина на мгновение нахмурил густые брови, но тут же лицо его озарила теплая улыбка, и он бережно взял у нее из рук тяжелую сумку. – Разрешите проводить?

– Да… Олег, как ты оказался здесь? Телеграмму бы прислал, что приезжаешь.
– А я и прислал, Веруша с Геннадием ее получили. А тебе, видимо, хотели устроить небольшой сюрприз.
– Что ж, у них это великолепно получилось. – Сердце Лидии трепетало, как пойманная птица, она не понимала, что происходит с ее телом и душой. Ей вдруг страстно захотелось взять этого человека за руку и больше никогда не отпускать. А он тем временем продолжал:

– Я прибыл к девяти утра, ты уже на работу ушла. Ребята сказали, что ты часто после трудового дня любишь посидеть в этом парке, вот я и вышел тебя встретить. Если хочешь, можем еще немного прогуляться.
– Давай завтра? У меня как раз выходной.
– Прекрасно, тогда сегодня будем праздновать мой приезд.

Весь следующий день Олег и Лидия провели вместе, гуляя по заснеженному городу, заходя на шумную ярмарку, посещая кинотеатр и просто наслаждаясь тишиной в зимнем парке. На следующий день они отправились в музей, а после весело катались на коньках на залитом катке.

Вечером, возвращаясь домой, Олег неожиданно перехватил руку Лидии и мягко, но настойчиво повернул девушку к себе.
– Лида, я не мастер красивых речей, не обучен этому… И ходить вокруг да около не в моих привычках. Спрошу прямо: поедешь со мной в Литву?

 

Лидия молча кивнула. Ей было до ужаса страшно, она понимала, как это безрассудно – уезжать так далеко с человеком, которого, по сути, почти не знала. Но что-то необъяснимо сильное, будто магнит, тянуло ее к нему, и она не желала с ним расставаться. Пусть это глупый, опрометчивый поступок, но вдруг именно в нем кроется ее шанс на счастье, шанс больше никогда не слышать в свой адрес презрительное «негожая»…

…Десять лет пролетели как один миг. Со стороны могло показаться, что Лидия абсолютно счастлива в браке. Она родила мужу двух сыновей, была образцовой хозяйкой, верной и заботливой супругой. Но только не ей самой была очевидна эта иллюзия. Да, у нее были двое замечательных детей, и вроде бы любовь присутствовала, но какая-то странная, двойственная. Когда Олег уезжал в командировки, Лидия начинала по нему сильно тосковать, но через несколько дней после его возвращения ее вдруг охватывало острое желание сбежать, скрыться ото всех. Она не могла понять, что творилось в ее душе – то она любила его до слез, то внезапно начинала почти ненавидеть. Разве так может быть? Кто-то, возможно, сказал бы, что нет, но она-то знала наверняка.

Однажды, сидя за ужином напротив мужа, Лидия подперла щеку ладонью и задумчиво уставилась на него.
– Олег, я тут подумала… Может, мне стоит съездить к сестре? Вместе с ребятами…
– Вот еще что выдумала! Они же год назад у нас гостили, обещали следующим летом приехать. Не дури, лучше приведи в порядок мой парадный китель, у нас сегодня торжественное мероприятие.

– А мне с тобой не пойти?
– Не стоит, там все женщины будут в вечерних нарядах, а ты как обычно – в своем платке.
– Ты что, стесняешься меня?

– Нет, но я просто устал от насмешек и перешептываний за спиной о том, что моя жена – странная. И вообще, разве у тебя дома дел мало?
– Мало, чего уж там… – Лидия посмотрела на мужа с внезапно нахлынувшей ненавистью. – Прийти с работы, перестирать на двоих детей, приготовить ужин, убраться во всей квартире. И так по кругу, изо дня в день. Я уже и забыла, когда мы в последний раз вдвоем куда-то выбирались. Я стала для тебя домработницей и нянькой. Ненавижу тебя! – вдруг выкрикнула она, сама не ожидая от себя такой ярости. И мгновенно получила сокрушительную пощечину.

 

С того злополучного дня он стал регулярно поднимать на нее руку, чувствуя свою полную безнаказанность.

Когда она в отчаянии говорила, что уйдет, Олег лишь громко и цинично смеялся:
– Куда? Куда ты денешься? У тебя здесь ни кола ни двора. Да и кому ты потом, с двумя детьми на руках, будешь нужна? Но это еще полбеды, а вот кому ты, кроме меня, сдалась с твоей-то внешностью? Негожая!

Лидия, услышав это давно забытое, но до боли знакомое слово, в рыданиях убегала в свою комнату. Их отношения были похожи на зыбучие пески – непонятные, ненадежные и затягивающие.

Однажды, перебирая старые вещи на антресолях, Лидия наткнулась на запыленный фотоальбом. Она убрала его туда давно и много лет не перелистывала пожелтевшие страницы. Но тут вдруг неудержимо захотелось окунуться в прошлое, рассмотреть старые снимки, вспомнить, какими они были десять лет назад.

Вот они с Верой гуляют по набережной, она, как всегда, закутана в платок, а сестра – в своем новом платье, которое Лидия сшила ей перед самой поездкой. Вот фотография, где Геннадий и Олег готовят у плиты какое-то традиционное литовское блюдо. Вдруг Лидия заметила, что под этим снимком виднеется уголок другого. Подцепив его аккуратно ногтями, она извлекла глянцевый отпечаток и с изумлением уставилась на него. Ей здесь лет двадцать, ее день рождения, и она – без платка, уступив настойчивым просьбам сестры. Откуда здесь эта фотография? Ведь она хранила ее в единственном экземпляре и никому не показывала – ее сделали в ее родном городе, задолго до знакомства с Олегом.

Лидия, скомкав фотокарточку, уже собралась швырнуть ее в мусорное ведро, как вдруг почувствовала приступ слепой, неконтролируемой злости. Сама не зная почему, она схватила спички и старое блюдце, и подожгла злополучный снимок.

 

Прибравшись в квартире и накормив сыновей, Лидия села за кухонный стол и медленно обвела взглядом привычную обстановку. Что она вообще здесь делает? И впервые за все десять лет она с ясностью осознала, что не хочет видеть мужа, который должен был вернуться из командировки завтра. Неужели та странная, дурманящая любовь наконец ушла, и она перестала по нем томиться? Ведь еще утром она с нетерпением готовилась к его приезду…

В двери внезапно заворочался ключ, она вскочила и выбежала в прихожую.
– Олег? Но ты же должен был вернуться только завтра!
– Получилось на день раньше. Соскучилась, милая? Иди сюда, обниму.

Лидия сделала над собой невероятное усилие, чтобы сделать шаг навстречу. Он притянул ее к себе, а она вдруг почувствовала острое, физическое отвращение. Что, что с ней происходит?
– Пойдем, я накормлю тебя ужином. – Она поспешила вырваться из его объятий.

Олег помыл руки в ванной и прошел на кухню. Потянувшись за стаканом, чтобы налить воды, он внезапно замер и перевел взгляд на блюдце, в котором лежал серый пепел и недогоревший белый уголок фотографии. Лидия не успела его выбросить.
– Это что такое? Тебе кто-то письма пишет, а ты их старательно уничтожаешь?

– Нет, ты все не так понял… – Лидия не успела договорить, как Олег сделал угрожающий шаг в ее сторону. Она инстинктивно вытянула вперед руки, стараясь защититься, и быстро затараторила: – Я фотографию сжигала.
– Какую фотографию?
– Свою… Я сегодня убиралась и пересматривала старые снимки, и наткнулась на одну свою фотокарточку, еще до знакомства с тобой. Я была на ней без платка. Вот и сожгла, зачем такое хранить?

 

Блюдце выпало из рук мужа и разбилось на множество мелких осколков. Он каким-то странным, пронзительным взглядом посмотрел на нее, а затем резко отвернулся. Лидия быстро сбегала за веником и совком и прибрала осколки.
– Грей ужин, я голоден. – Голос Олега прозвучал глухо и отстраненно. Весь оставшийся вечер он пристально, исподлобья всматривался в лицо жены, а ночью, когда они легли спать, Лидия демонстративно отвернулась на самый край кровати и страдальчески прошептала:
– У меня что-то голова раскалывается, наверное, от усталости. Давай просто поспим.

А рано утром, перед работой, Лидия зашла в почтовое отделение и отправила заветное письмо своей давней подруге, с которой они тайно переписывались все эти годы.

«Танюша, здравствуй! Я еще не успела получить ответ на свое прошлое письмо, но уже пишу новое. Мне очень нужна твоя помощь. Дело в том, что я окончательно решила уйти от мужа, но уверена, что он меня просто так не отпустит. А я больше не в силах жить с ним под одной крышей, совсем выбилась из сил! К сестре возвращаться бесполезно, да и не примет она меня с двумя ребятишками. Умоляю, окажи мне поддержку.

Ты недавно писала, что с ног сбиваешься, ища помощницу для своей больной мамы, которая живет в деревне. Если я подхожу на эту роль, буду бесконечно счастлива помогать пожилому человеку в обмен на кров и приют. С нетерпением буду ждать твоего ответа, пиши до востребования на это почтовое отделение. Твоя Лида.»

Отправив письмо, Лидия отправилась на работу. Через две недели она стала регулярно заходить в почтовое отделение, с замиранием сердца ожидая заветного ответа. Он пришел почти через месяц, когда она уже начала отчаиваться. Вскрыв конверт, она замерла от счастья, читая строчки, полные тепла и участия.

«Лидочка, я буду только рада, если у моей мамы появится такая помощница, как ты! Я специально ездила к ней в деревню, обо всем договорилась. Жду тебя и ребятишек с нетерпением, очень соскучилась и надеюсь скоро увидеться!»

Дождавшись, когда муж уедет в очередную командировку, Лидия отправилась к свекрови и принесла ей ключи от квартиры:
– Мама, сестра прислала срочную телеграмму, срочно вызывает к себе, пишет, что наша тетя скончалась.
– Раз такое горе, то поезжай, я присмотрю за внуками.
 

– Нет, нет, не стоит их беспокоить. Пусть ребята едут со мной, заодно с Пашкой, своим двоюродным братом, пообщаются, мою малую Родину увидят.
– Ну, если ты так решила… – Свекровь недовольно поджала губы, но Лидия, не дожидаясь, пока та найдет причину оставить внуков у себя, быстро попрощалась и вернулась в свою квартиру. Вещи были уже собраны, мальчишки ждали ее у дверей. А про умершую тетку она, конечно, соврала – та скончалась еще во время войны. Но пока они будут проверять ее слова, она уже будет в той самой деревне, где ее никто и никогда не найдет.

– Мама, а мы надолго уезжаем? – старший сын, Витя, беспокойно посмотрел на мать. – Папа через неделю вернется, мы успеем?
– Успеем, сынок. Мы теперь все всегда будем успевать.

Закрыв дверь на запасной ключ, она отдала его соседке – они с Олегом всегда оставляли Марии Ивановне запасной комплект на всякий случай. А свой ключ она отвезла свекрови. Он ей больше не понадобится.

…От морозного, хрустально-чистого зимнего воздуха у Лидии слегка закружилась голова. Как же ей не хватало этой благословенной тишины и умиротворяющего покоя, как тосковала ее душа по этим бескрайним, уходящим за горизонт просторам!

Баба Нина встретила их с искренней, душевной лаской, сразу же напоила всех горячим компотом, сваренным из сушеных яблок и груш. Для Лидии и ребятишек она выделила самую дальнюю и просторную комнату, некогда бывшую спальней ее дочери.
– В тесноте, да не в обиде. Вы располагайтесь, как дома, комната светлая и теплая, я у соседа стребовала еще одну кровать, ему она уж без надобности, все равно пустует, внуки не наезжают, – приговаривала баба Нина, вздыхая. – А вам самое место будет.

Когда уставшие с дороги мальчишки наконец уснули, баба Нина достала свою знаменитую рябиновую настойку.
– Ну что, девонька, выпьем за новую жизнь?
– За новую. – Лидия чокнулась с ней своим граненым стаканом.

 

– Мне Танька моя сказывала, что ты от мужа из самой Литвы сбежала, всех подробностей не открывала, но слезно просила приютить. А я только рада гостям. Танька-то со своей городской работой раз в месяц на денек примчится и – фьють, как ветром сдуло… А мне позарез помощники нужны.
– А чего вы сами в город не перебираетесь?
– Да ты что, милая? Тут я родилась, тут мне и на покой. Хозяйство у меня свое, козочки, курочки да гуси, куда я их в городе дену? А сад-огород? Знаешь, какой он у меня расчудесный? Не-ет, ни за что я свою деревню на каменные джунгли не променяю. Сама-то вон, гляжу, надышаться не можешь нашим воздухом, а?

– Правда ваш! – Лидия вдохнула полной грудью. – Банька у вас, кстати, имеется?
– А как же, покойный муж мой еще строил, на совесть.
– Так давайте завтра истопим? Мальчишки воду натаскают, а я дров нарублю.
– Славно придумала, а то я все в корыте моюсь, почто мне одной такую махину топить? Ты лучше другое скажи, что же от супруга-то сбежала, а?

Лидия рассказала бабе Нине о своей жизни с Олегом, о том, как они познакомились, как она уехала за ним в Литву, а старушка лишь качала головой, слушая ее печальную повесть.

– Знаешь, девонька… Похоже, приворот на тебе был… Как пить дать, приворот. Я таких вещей за свой век перевидала – ужас сколько. Таньку свою родила в сорок два года, знаешь почему? Потому что до нее деток не получалось из-за сильной порчи, а как сняла ее одна знающая бабка, так все чудесным образом и наладилось. Правда, не знаю теперь, дождусь ли внуков от нее, не торопится моя Танька замуж, а ей уже тридцать первый год пошел…
– Не верю я во все эти колдовские штучки.

– А зря… Плохие люди во все времена находились. Но как же так вышло, что ты все же здесь оказалась, что стало той самой последней каплей?
– Сама не пойму, будто пелена с глаз упала. Разом все отпустило.
– Значит, была на то причина. Ну ладно, давай-ка на покой, завтра дел невпроворот. Потом сообща покумекаем, что да как.

 

Утром Лидия встала затемно, натаскала воды, сварила на свежем молоке, которое баба Нина уже надоила, сытную кашу и отправилась к председателю колхоза со всеми документами.
После долгих и обстоятельных разговоров ей удалось пристроить мальчиков в местную школу – директор был даже рад, так как шел недобор учеников, и даже ребята из соседнего села не спасали положения. Лидии же было предложено место учительницы русского языка и литературы, ведь у нее было прекрасное образование.

Все складывалось наилучшим образом – она помогала бабе Нине по хозяйству, Таня приезжала из города раз в месяц, привозя все необходимое по просьбе подруги. Мальчики, сначала встретившие в штыки известие о том, что мать ушла от отца и они будут учиться в деревенской школе, вскоре смирились с новой жизнью. Им даже начало нравиться в деревне – простые, искренние ребята, более легкая школьная программа. Из заурядных троечников они постепенно превратились в почти отличников, стали неформальными лидерами среди местной детворы. Лидию уважали и в школе, и в селе – она была человеком неконфликтным, с детьми ладила прекрасно, и даже тот факт, что многие вскоре узнали причину ее появления здесь, никак не отразился на ее репутации.

Деревенская жизнь была настолько простой и прямой, что уже через год Лидия перестала носить свой вечный платок и, к собственному удивлению, поняла, что ее изъян никого не смущает, никто не смотрит на нее с брезгливостью, не отводит взгляд, а общаются на равных. За ней даже стал робко ухаживать местный учитель математики, но она делала вид, что не замечает его знаков внимания, ссылаясь на то, что все еще замужем и не готова к новым отношениям. Она не могла поверить в это, ведь и муж, и сестра не раз твердили, что с таким уродством она никому не будет нужна. А тут еще и двое детей на руках. Нет, не стоит обременять собой чужого, хорошего человека…

Баба Нина не могла нарадоваться на свою жиличку – та взяла на себя почти всю уборку и готовку, с весны до осени помогала в огороде, а недавно научилась доить козу. Да и мальчишки какие славные выросли – и воду из колодца носят, и дрова колоть научились, и сено в сарае перекидают…

А Лидия тем временем настолько привыкла к деревенской жизни, что шесть лет подряд даже не показывалась в городе, опасаясь, что ее узнают. Она понимала, что сестра с мужем наверняка ищут ее. Таня время от времени отправляла им короткие телеграммы, что Лидия жива-здорова, но без указания адреса. Так что привлекать милицию к поискам не имело смысла.

Но как бы она ни боялась возвращения в город, рано или поздно это должно было случиться – старшему сыну Вите предстояло поступать в техникум, и нужно было ехать вместе с ним.

 

Первая поездка прошла благополучно, ее никто не заметил, и Лидия постепенно осмелела – на протяжении всего учебного года она периодически навещала сына в общежитии, привозя ему деревенские гостинцы. И вот однажды на вокзале ее окликнул знакомый мужской голос. Обернувшись, она увидела мужа сестры. Геннадий шел ей навстречу, и лицо его было хмурым.

– Смотрю я и думаю – ты или не ты. Вроде бы походка знакомая, жесты, а как обернулась – онемел. Ты что, платок носить перестала?
– Перестала.
– Вот как! Ты сейчас же едешь с нами домой и остаешься там до приезда твоего мужа. Он с ног сбился, тебя разыскивая. И мы тоже искали, но телеграммы одна за другой приходили, извещая, что с тобой все в порядке. Кто так поступает? Ты понимаешь, сколько волнений мы все пережили? – Он схватил ее за руку выше локтя.

– Отпусти! Мне все равно, что вы там переживали. Это вы во всем виноваты – это вы затащили меня в Литву, своего братца мне подсунули. Если бы не ваша авантюра, не пришлось бы мне знакомиться с мужем и губить свою жизнь. Все, точка! У меня теперь совсем другая жизнь, и в ней для вашей семьи нет места.
– И по сестре ты не скучаешь?
– По сестре? – Лидия горько усмехнулась. – Знаешь, у меня было предостаточно времени, чтобы все обдумать, и я пришла к выводу – все между нами кончилось в тот миг, когда я сожгла ту фотографию. Фотографию, которой не должно было быть в том альбоме. Каким ветром ее туда занесло? Только если Вера тебе ее подсунула.

– О чем ты вообще несешь?
– О привороте!
– И ты веришь в эту чушь?
– Я-то нет. Вернее, не верила, а потом все пазлы сложились в одну картину. А Верка моя еще раньше мне о всяких обрядах рассказывала, да я все это за деревенский бред считала. Родная сестра так со мной поступила! Я не желаю вас больше видеть!

Резко развернувшись, Лидия прыгнула в подошедший автобус. И лишь потом до нее стало доходить – Геннадий видел, в каком направлении она уезжает. Ну и пусть, теперь ей было уже все равно.

…Лидия вернулась в деревню вся на нервах, взвинченная. Что же теперь делать? Снова бежать? Но куда? И что значит – бежать? Здесь ее работа, младший сын Степан ходит в школу. Здесь баба Нина, ставшая ей ближе родной матери. Нет уж, теперь игра будет вестись на ее территории.

– Дочка, ты чего это вся встревоженная? – баба Нина, поставив на пол бидон с парным молоком, с беспокойством посмотрела на свою жиличку.
– Беда, баба Нина. Нашли меня все-таки родственники.
– Ну и славно!
– Что же в этом хорошего?
– Быстрее со всем разберешься. Пора уже, дочка, все нерешенные вопросы в жизнь приводить. Да и Сергей Ильич все похаживает тут, поглядывает на тебя. Может, обратишь на доброго молодца внимание, а? Разве не мил он тебе?

 

– Мил, баба Нина, очень мил. Да вот нужна ли я ему? И зачем молодому, видному мужчине такая, как я – уродина, да еще и с двумя ребятами на руках.
– Деточка, с лица воду не пить. Красота-то должна внутри человека гореть. И все у тебя не так плохо, как мнится, помогают же Авдотьины травки да примочки, глянь, шрам-то твой и правда побледнел, стал менее заметен. Глядишь, со временем и вовсе сойдет. Все твои беды – в твоей голове, слишком много ты себе навыдумывала и слишком много дурного тебе наговорили. Таких красавиц, как ты, еще поискать надо. Выдумала, ну какая же ты уродина? Тьфу, чтоб язык у тебя присох за такие слова!

Прошел месяц, никто не беспокоил, и Лидия понемногу успокоилась. Но рано – однажды на проселочной дороге, ведущей к их дому, она увидела худого, осунувшегося мужчину. Вглядевшись, она выронила из рук жестяной таз с бельем – это был Олег.

– Эй, хозяева! – послышался его хриплый, но все такой же властный голос с улицы.
– Не кричи, я здесь. – Лидия медленно открыла калитку, впуская нежданного и незваного гостя.
– Какая встреча! Вот я и отыскал тебя. Разрешишь законному мужу переступить порог?
– Поговорим тут.

Баба Нина, выйдя из дома, строго обратилась к Лидии.
– Ступайте в горницу, там и беседуйте, нечего глаза соседям мозолить, а я сейчас вернусь. – И с неожиданной для ее лет прытью баба Нина засеменила прочь от дома.

– Зачем ты приехал? – Лидия расставляла по столу простые глиняные чашки. – Я думала, ты меня ненавидишь и видеть не желаешь.
– Так оно и есть. И приехал я затем, чтобы в глаза тебе посмотреть. Ты, родная, украла у меня двоих сыновей и сбежала в неизвестном направлении.
– По-другому ты бы меня не отпустил.
– Верно. Но теперь мне, по правде, на тебя наплевать. Знаешь, будто рукой сняло. Единственное, чего я хочу, – это видеть своих сыновей.

Лидия рассказала ему, где сейчас учится Витя.
– А Степа с ребятами на речке, можешь его подождать.

В горнице повисла неловкая, тягучая пауза, и тут Лидию осенило, что именно в его облике ее насторожило.
– Ты сильно похудел… Ты болен?
– Есть такое дело. Что со мной творится, врачи развести руками. Силы тают, худею не по дням, а по часам, хотя онкологию исключили. Просто таю, словно свечка. Меня, кстати, на пенсию спровадили, как заболел, так сразу и списали.

– Понятно. Как живешь? – Ей было на самом деле все равно, но молчание нужно было чем-то заполнить.
– С матерью. Бабам я больше не верю, вы все – обманщицы.
– А вы, мужчины, все как на подбор честные? Если уж на то пошло, ответь мне прямо – меня приворожили?

 

Олег неестественно фальшиво рассмеялся.
– Ты совсем того? – он покрутил пальцем у виска. – С жиру бесишься?
– Я все кусочки головоломки сложила, да и баба Нина дело говорит – спрятанная фотография, внезапные чувства, непонятная тоска, резкая смена настроения. А как сожгла я ее, так вместе с огнем и ушла та дурманящая любовь к тебе. И твой взгляд в тот вечер я отлично помню! Давай не будем ходить кругами, ты этого никогда не умел, я знаю. Лучше уж начистоту, что уж теперь скрывать?

– Ну, было дело… – Олег заерзал на деревянной табуретке. – Понимаешь, первая моя жена гулять любила, вот я с ней и развелся. А мать сильно переживала – мне уже под сорок, а семьи настоящей все нет. Геннадий писал о тебе, и мать сказала, что ты – хороший вариант, что с таким изъяном на лице на тебя другой мужик и смотреть не станет.

А ты мне с самого начала приглянулась, честное слово, я даже внимания на твой шрам не обращал. А вот ты от меня бегала, как от чумы. Вот мать моя и сговорилась с Веркой, та после вашего отъезда прислала твое фото без платка, прямо чудо, что оно у нее было, ведь ты вечно закутанная ходила… В общем, обряд провели, и когда Верка заметила, что ты томишься и на мое фото поглядываешь, она мне телеграмму отправила. А дальше ты и сама все знаешь.

– Значит, все было именно так, как я и предполагала…
– Да. Только вот болезнь моя, говорят, – это расплата за тот приворот, чтоб ему пусто было. Мать у той ворожеи узнавала – мол, откат такой. Ну да ладно, я шел на это с открытыми глазами.
– Олег, давай разведемся официально.

Он с искренним удивлением посмотрел на нее.
– А зачем тебе развод?
– Как зачем? Я с тобой больше жить не собираюсь, мне свою собственную жизнь строить нужно.
– Нет уж, дорогая, либо ты со мной едешь назад, либо я детей у тебя заберу через суд. Личную жизнь, надо же, придумала. Да кому ты, негожая, сдалась?
– Мне.

Лидия и Олег разом обернулись на звук нового голоса. В дверях горницы стоял учитель математики Сергей Ильич.
– Она мне нужна. И я готов хоть сейчас жениться на ней. Ваш разговор я отчасти подслушал. И хочу сказать – если Лидия согласна, я даже готов жить с ней без штампа в паспорте, но тебе я ее не отдам. Ты не мужчина, а настоящая тряпка!

 

Олег порывисто рванулся было к Сергею, но тут же вспомнил о своей немощи и беспомощно опустил руки. Он перевел взгляд с соперника на жену и увидел, как в ее глазах, таких знакомых и таких чужих, зажегся живой, настоящий огонек, а тот, другой мужчина, смотрел на нее с такой нежностью и обожанием, которых Олег никогда не мог ни дать, ни вызвать. Она точно не вернется к нему. Бороться было бессмысленно.

– Хорошо. – После недолгого, но тяжелого молчания Олег посмотрел на Лидию. – Я дам тебе развод. Но с одним условием – ты будешь отпускать Степушку ко мне на каникулы. А пока я подожду его во дворе.

Олег вышел, а Лидия молча, сквозь навернувшиеся слезы, смотрела на Сергея Ильича.
– Лида, я… баба Нина пришла, я за ней просто…
– Тсс, ничего не говори, – она подошла к нему и обняла, прижавшись щекой к его груди. Она любила этого человека, любила по-настоящему, все те годы, что работала с ним бок о бок, боясь признаться в этом даже самой себе. А сейчас поняла, что все остальное уже не имеет никакого значения. Есть только они вдвоем – без колдовских чар, без притворства, все честно, все по-настоящему.

Эпилог

Она развелась с мужем. Младший сын успел провести у отца всего одни летние каникулы, а затем Олега не стало – он угас от загадочной болезни, в последние месяцы стремительно и мучительно сгорая.

Лидия помирилась с сестрой лишь спустя три года после своей свадьбы с Сергеем, когда у них родилась дочка.
Вера, приехав в деревню и рыдая, просила у нее прощения, на что Лидия, глядя на спящую в колыбели дочь, тихо ответила:

– Я прощаю тебя, сестра. Ведь если бы не твое вмешательство, не было бы у меня сейчас этой прекрасной, настоящей семьи. И я бы, наверное, до сих пор ходила по этой земле… Негожая… А теперь я просто Лидия, и этого более чем достаточно.

И под переливы смеха их общих детей, под мирное посапывание младенца в колыбели, а за окном – под бесконечный шепот полей и лесов, две сестры сидели за одним столом, и прошлое, наконец, отпустило их, уступив место светлому, обнадеживающему будущему.

Тихий вечер в детском отделении больницы напоминал скорее библиотеку, чем медицинское учреждение. За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в сиреневые тона, а в коридорах царила почти медитативная тишина, изредка нарушаемая тихими шагами медсестры или приглушенным плачем младенца из дальнего бокса. Казалось, ничто не предвещало бури. Но спокойная смена, как хрупкая стеклянная ваза, разбилась в одно мгновение, едва зазвучали торопливые шаги и отчаянные голоса у порога приемного покоя.

По «скорой» привезли маленького пациента с температурой, которая отказывалась покоряться обычным средствам. У полуторагодовалого малыша столбик термометра упрямо не опускался ниже отметки в тридцать девять градусов, а все испробованные дома жаропонижающие средства давали лишь иллюзию облегчения, кратковременную и обманчивую. Стоило им ослабить хватку, как жар возвращался с новой силой, угрожающе приближаясь к роковой черте в сорок градусов, за которой начиналась неизвестность.

Молодая женщина, мама ребенка, стояла как изваяние горя, ее большие, небесной голубизны глаза, казалось, вобрали в себя весь мировой океан слез. В них плескалась такая бездонная мука, что смотреть на нее было невыносимо. Ее тонкие, изящные пальцы бессознательно ломали друг друга, а губы, беззвучно шепча мольбы, мелко дрожали, словно от холода. Взгляд ее не отрывался от маленького, безвольного тельца, завернутого в одеяло, грудь которого судорожно и часто вздрагивала, пытаясь поймать воздух.

 

— Сделайте же что-нибудь! Умоляю вас, скорее! — вырвался из ее груди не крик, а какой-то надорванный, исступленный стон, в котором слышалась последняя надежда и отчаяние одновременно.

Ребёнка, не теряя ни секунды, стремительно увезли в стерильную палату интенсивной терапии, тяжелая дверь захлопнулась, став непреодолимой преградой между матерью и её дитем. У порога двое санитаров, стараясь быть как можно тактичнее, удерживали рыдающую женщину, чье тело выгибалось в немом крике. В ход пошел полный арсенал современной медицины, капельницы, уколы, кислородная маска. Положение усугубилось тем, что по дороге в палату у мальчика начались судороги, заставившие сердца медиков сжаться еще сильнее.

Спустя сорок минут, которые показались вечностью, уставшая доктор Вероника вышла в пустынный коридор, снимая с лица влажную от дыхания маску и шапочку, освобождая темно-каштановые волосы. Она чувствовала себя выжатой, как лимон. От стены, к которой она, казалось, приросла, тенью отделилась та самая молодая женщина и бросилась навстречу, словно на последнем издыхании.

— Доктор, умоляю, что с ним? Как мой сыночек? Жив? — В её глазах-блюдцах, помимо горя и страха, вспыхнул крошечный огонек надежды, такой хрупкий, что его можно было задушить одним неверным словом. Вероника инстинктивно отпрянула под напором этого отчаяния.

— Успокойтесь, пожалуйста. Самое страшное позади. С вашим ребёнком всё хорошо, кризис миновал. Температура снизилась и пока держится в норме. Сейчас мы немного понаблюдаем за его состоянием в реанимации и переведём его в обычную палату, четвёртый бокс. Идите туда, приведите себя в порядок. Скоро ваш мальчик будет рядом с вами.

— Но что же это было? Отчего такая страшная температура? Что с его здоровьем? — Женщина не отпускала её, вцепившись в рукав халата тонкими, холодными пальцами, в которых застыла вся её материнская тревога.

 

— Пожалуйста, не волнуйтесь так. Детский организм — загадка, иногда он так реагирует на вирусы. Как только мы получим результаты всех анализов, картина прояснится. А сейчас идите и ждите. Ждите своего сына, — Вероника мягко, но настойчиво высвободила свою руку из цепкой хватки.

Она устало побрела в ординаторскую, тяжело опустилась на стул перед компьютером, чтобы заполнить историю болезни маленького пациента. Тело ныло, а в голове стучала одна навязчивая мысль — о чашке кофе, густого, черного, обжигающе горького, который смог бы вернуть ей хоть каплю бодрости. Она настолько ярко представила себе его терпкий аромат, что почти физически почувствовала его вкус на языке, и это придало ей сил. Нет, сначала нужно закончить документацию, нельзя расслабляться — в любой момент мог поступить новый экстренный вызов.

Внезапно дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в помещение ворвался её муж, Денис. Накинутый на плечи одноразовый халат развевался за его спиной, делая его похожим на большую тревожную птицу, сорвавшуюся с цепи. Увидев Веронику, он замер на месте, будто натолкнулся на невидимую, но прочную стену.

— Денис? Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? С Глебом? — Вероника смотрела на растерянного мужа, пытаясь прочитать на его лице ответ. — Почему ты молчишь? Ворвался, словно ураган, а теперь стоишь безмолвно. — Она машинально встала и, по профессиональной привычке, поправила фонендоскоп, свисавший у нее на шее словно холодное металлическое жало.

Денис сделал несколько неуверенных шагов в её сторону, запустил длинные пальцы в свои непослушные волосы и резко провел ими назад, пытаясь придать лицу хоть какое-то подобие собранности.

— Я… я не знал, что сегодня твоя смена.

— Откуда тебе знать, в какую смену я работаю? Тебя вечно нет дома. Ты исчезаешь, будто призрак, — устало, без упрека, просто констатируя факт, произнесла она.

 

— Да, у меня такая работа, ты же знаешь. Мне только что позвонила… Неважно. Скажи, к вам час назад поступил мальчик, Скворцов Роман. Что с ним? — Его голос прозвучал резко, почти по-служебному.

— А какое отношение ты имеешь к этому ребенку? Он фигурирует в каком-то твоем деле? — нахмурилась Вероника.

И в этот миг её накрыла высокая, обжигающая волна догадки, от которой перехватило дыхание. Истина, уродливая и неприглядная, предстала перед ней во всей своей наготе. Она прикусила нижнюю губу до боли, не отрывая взгляда от смущенного лица мужа. Воздух в ординаторской внезапно стал густым и тяжёлым, им невозможно было дышать, а внутри, в самой глубине груди, вспыхнул настоящий пожар, пожирающий всё на своём пути.

Вероника заметила, как выражение лица Дениса из растерянного медленно, но верно превращалось в виновато-злое. Он, как опытный боец, инстинктивно переходил к обороне, готовясь к атаке.

— Кажется, я начинаю понимать. Только, умоляю, не говори, что это сын твоего сослуживца или лучшего друга. Это твой сын? — её голос звучал тихо, но в нём не было вопроса, лишь горькое утверждение.

— Да. Мне… мне давно следовало тебе всё рассказать. Но я не знал, как подобрать слова. Я всё объясню, ты только выслушай.

— Отлично, у нас, кажется, есть время. — Ноги внезапно перестали её держать, стали ватными, непослушными, словно у тряпичной куклы. Вероника снова рухнула на стул, положила руки на стол перед собой и сцепила пальцы в тугой замок, белые от напряжения костяшки выступили под кожей. Её взгляд, пристальный и неумолимый, впился в Дениса.

Тот беспокойно окинул взглядом кабинет, отыскал старый потрепанный диван у стены и опустился на его край, будто силы окончательно оставили его.

— Это случилось три года назад. Я был на юбилее у Егорова. Ты тогда дежурила, от смены не отказалась. И там… короче говоря, я провёл ту ночь с его сестрой. Мы много выпили, я расслабился, потерял голову. Сам не понимаю, как это произошло. Хотя что я говорю? Конечно, понимаю. Я просто позволил этому случиться. А потом, спустя несколько недель, она пришла ко мне в отделение и сообщила, что ждёт ребёнка. Я не жил на две семьи, Вер. Клянусь. Моя семья — это всегда была ты и наш Глеб. Но я не смог… не смог просто отвернуться от своего сына. — Он поднял на неё глаза, ожидая в ответ шквала обиды, криков, горьких слез, но Вероника хранила ледяное молчание, и это молчание было страшнее любых упрёков.

 

— Прости меня, я знаю, что я не один такой на целом свете. Я просто обычный, слабый мужчина. И я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Мне бесконечно жаль. Прости, — он повторил это слово, будто оно было спасительным кругом.

— При твоей-то работе это очень удобно, оказывается. Оперуполномоченный, вечно в разъездах, на заданиях, в засадах. Сказал жене «дежурство», а сам — к другой женщине, к другому сыну. — Вероника издала странный звук, не то всхлип, не то горький, скомканный смешок.

— Вер, не надо, пожалуйста, не надо так, — тихо, почти шёпотом, попросил он.

— А как надо, Денис? Благословить тебя? Обрадовать нашего Глеба новостью, что у него есть младший брат, с разницей в возрасте в шестнадцать лет? Как, скажи мне? Как нам теперь жить? — Её губы искривила некрасивая, болезненная усмешка.

— Скажи мне, что с ним? С ребёнком. — Денис наконец понял, что эта усмешка — лишь попытка сдержать рвущиеся наружу слёзы, плотина, готовая рухнуть в любую секунду.

— Сейчас его состояние стабилизировалось. Температура снизилась, врачи продолжают наблюдение. — Её голос вновь стал ровным, профессионально-бесстрастным, каким и должен быть голос врача у постели больного.

Денис облегчённо выдохнул, и это короткое, едва слышное дыхание не ускользнуло от внимания Вероники. В её душе, рядом с пожаром гнева, тлела крошечная, но острая искра обиды. Она не припоминала, чтобы он когда-либо так явно, так физически ощутимо переживал за их собственного сына, Глеба, во время его детских болезней. Или, может, время стерло эти воспоминания? А может, её муж просто повзрослел и дорос до настоящего, глубокого отцовства только сейчас, с появлением этого второго мальчика.

Злость, обида, полная растерянность — всё это, как снежный ком, катилось внутри нее, набирая массу и скорость, стремясь вырваться наружу, разорвать её изнутри. Она, как врач, знала, что подобные истории случаются почти в каждой третьей семье, но оказалась абсолютно не готовой принять эту истину, когда она пришла в её собственный дом.

 

Вероника поднялась и на нетвёрдых, ватных ногах подошла к старой кофеварке в углу кабинета, повернувшись к мужу спиной. Она нажала кнопку, и шипящий, булькающий звук нагреваемой воды, наполняющей резервуар, заглушил все остальные звуки в мире, создав временную звуковую завесу. Когда аппарат наконец умолк, издав победный щелчок, она обернулась, уже собираясь по инерции предложить чашку кофе и Денису. Но в ординаторской, кроме неё, никого не было. Он исчез так же тихо и внезапно, как и появился. Лишь нос щекотал знакомый, успокаивающий, горьковатый аромат свежесваренного кофе.

Вероника вернулась к столу с дымящейся чашкой, отодвинув в сторону недописанную историю болезни. «Ну и что же случилось-то? Муж изменил — какая невидаль, мир сошёл с ума. Но твой мир-то не рухнул, Вероника. Все живы, все дышат. Другие женщины как-то живут с этим годами, находят в себе силы, значит, и ты сможешь», — беззвучно твердила она себе, делая маленький глоток обжигающей жидкости. Горечь кофе странным образом гармонировала с горечью в её душе.

Перед тем как уйти домой, она по пути заглянула к четвёртому боксу, остановившись у прозрачного стекла в стене. Мальчик спал, раскинув в стороны ручки с белыми перетяжками от капельницы на тонких запястьях. Дыхание его было ровным и глубоким, лицо спокойным. Его мать, та самая молодая женщина, тоже задремала, склонив голову на сложенные на краю кровати руки. «Она очень красива, — беззвучно отметила про себя Вероника. — А мне как с этим жить? Как делить одного мужчину между двумя семьями?» Она медленно отошла от окна, чувству себя посторонней на этом празднике чужой, но такой хрупкой жизни.

«Вот оно, как бывает в жизни. Один неверный шаг, одна ночь — и вот уже нет прежней семьи. А у мужа есть сын, новая любовь, новая реальность. У Глеба, получается, есть бабушка в другом городе, у Дениса — молодая женщина и долгожданный сын, а я… я осталась одна, на обочине их общей жизни. Совсем одна. Или не совсем? Но мириться с жизнью в вечном треугольнике, в состоянии подвешенной неопределенности, я не могу. Кто-то может, я не осуждаю, но я — нет. У нас была такая хорошая, крепкая семья…» — эти мысли звенели в её голове навязчивым мотивом.

В тяжёлых, гнетущих размышлениях Вероника дошла до своей машины, доехала до дома. Квартира встретила её звенящей, гулкой пустотой. Тишина была настолько плотной, что её можно было потрогать. Дениса не было. Есть не хотелось категорически, да и готовить ужин теперь, в этой тишине, казалось бессмысленным занятием, лишенным всякой логики. Она автоматически поставила на газ чайник, чтобы хоть как-то нарушить молчание. И в этот момент на экране её телефона вспыхнуло оповещение о входящем вызове в Skype. «Глеб!» — сердце ёкнуло. Она сделала глубокий, выравнивающий вдох, собирая всю волю в кулак, и нажала на кнопку принятия звонка.

 

— Привет, мам. Папы опять нет дома? У вас там всё в порядке? Ты выглядишь… не очень, — сразу же, с порога, сказал сын, его голос, уже взрослый, бархатный, был полон заботы.

— Всё хорошо, родной, просто очень устала. Только с работы. А ты как? Как там бабушка? Ничего не болит? Скоро же сессия, готовишься? — она старалась, чтобы голос звучал ровно и бодро.

— Ого, сколько вопросов разом. У нас с бабулей полный порядок, всё отлично. Держи, она сама с тобой поговорит, — камера на долю секунды задергалась, и Вероника увидела на заднем плане свою маму. И ей так захотелось в тот миг оказаться там, рядом с ними, прижаться к теплому материнскому плечу, рассказать всё, выплакать всю накопившуюся боль…

— Доченька, здравствуй. А у тебя вид, будто ты совсем без сил. Тебе бы в отпуск, право слово, съездить куда-нибудь, отдохнуть.

Они проговорили еще минут десять, обсуждая ничего не значащие мелочи, погоду, соседей, телесериалы — всё, кроме того, что действительно волновало Веронику в этот момент.

— Мам, а может, ты после моей сессии тоже к нам приедешь? В гости? — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и напряженной.

— Знаешь, а я как раз хотел сказать тебе кое-что важное, — Глеб внезапно стал серьезным, и Вероника с тоской подумала, что, видимо, запас неприятных новостей на сегодня еще не исчерпан. — Мы тут с пацанами договорились и сразу после сессии едем в Молдавию. Уже билеты на поезд взяли, всё серьёзно. Там будем на сборе урожая работать, фрукты-овощи собирать. Денег немного подзаработаю, опыт интересный.

— То есть… ты не приедешь домой на каникулы? Я правильно понимаю? — в её голосе, против её воли, зазвучали жалобные, плаксивые нотки, которые она так ненавидела.

— Приеду, мам, обязательно, но чуть позже. Не переживай так. Мам, я вас с папой очень люблю, ты знаешь это.

 

«Ну вот, он вырос, — с болью подумала Вероника. — У него своя жизнь, свои планы, свои дороги. И в этой жизни для меня осталось лишь скромное место где-то на задворках. Она знала, что так будет, когда отпускала его учиться в другой город, к бабушке. Но почему именно сейчас, когда рушится всё остальное? А может, так даже и лучше. Теперь я совершенно свободна! Свободна сойти с ума в этой пустой квартире, свободна сидеть у окна и ждать, свободна ревновать и терзаться…» Она опустила голову на сложенные на столе руки и, наконец, разрешила себе тихо, беззвучно заплакать, пока остывал недопитый чай в чашке.

Денис вернулся глубокой ночью. Она слышала, как скрипнула дверь, как он несмело прошел в прихожей, как пытался двигаться бесшумно. Вероника лежала, прижавшись к самому краю кровати, отвернувшись к стене, но не спала. Глаза её были широко открыты в темноте, а в голове, словно на повторе, крутились одни и те же мысли, вопросы, обрывки фраз. И именно в этот момент, спонтанно, как озарение, пришло решение. Оно было таким ясным и четким, что вытеснило всё остальное.

На следующее утро она пришла на прием к заведующему отделением и положила на его стол заранее написанное заявление на внеочередной отпуск, честно, без прикрас, объяснив причину. Пожилой доктор посмотрел на нее с безмерной жалостью в глазах, вздохнул, но отговаривать не стал — он слишком много видел за свою жизнь, чтобы не понимать. Заявление было подписано без лишних слов.

С Денисом они почти не разговаривали эти дни. Они пытались начать диалог, но слова застревали в воздухе, сталкивались и рассыпались, не долетая до сердца собеседника. Оправдания мужа разбивались о глухую стену обид жены. Через неделю Вероника собрала в дорожную сумку самое необходимое, не думая о планах, заправила под завязку бак своей маленькой машины и, не прощаясь, просто тронулась в путь — к маме, к сыну, к своему почти забытому прошлому. Сначала она думала махнуть на юг, к морю, но в мае там еще было прохладно и пустынно. Да и что будет делать одна у пустынного холодного моря? Искать мимолётных знакомств и приключений? Этого ей сейчас не хватало больше всего.

Нервное возбуждение, смешанное с чувством странной, почти болезненной свободы, не давало ей уснуть за рулём даже глубокой ночью. «Вот бы так и ехать, и ехать, и никуда не приезжать, — думала она, глядя на убегающую вдаль под колеса ленту асфальта. — Чтобы не было ничего позади: ни той женщины с её сыном, ни самого Дениса, ни этой лжи. Чтобы остались только вот эта серая дорога, эти крутые повороты, спуски в низины и подъемы на холмы, и бесконечное, бесконечное небо над головой…»

И когда в дрожащей, предрассветной, пронизанной голубым светом дымке впереди показались знакомые, родные до слёз очертания её родного города, Вероника сделала такой глубокий вдох, будто впервые за долгие годы научилась дышать полной грудью. Целых две недели! Две недели в стенах родного дома, рядом с мамой и сыном. Две недели, чтобы просто быть, а не казаться. А всё остальное — боль, предательство, неопределенность — она будет решать потом. Обязательно будет.

Дорога, извиваясь тонкой лентой, вела её вверх, на последний перевал перед городом. И когда машина, преодолев подъем, выкатила на ровную площадку, взору открылась долина, залитая первыми лучами восходящего солнца. Золотой свет заливал крыши домов, трогал верхушки деревьев, играл в струях реки. И в этом сиянии не было ни боли, ни обиды, ни страха.

Была только дорога, бегущая навстречу новому дню, и тихая, спокойная уверенность в том, что каждая трещина в сердце — это не рана, а шов, делающий его крепче. И что иногда, чтобы обрести себя, нужно просто отпустить руль и довериться пути, который сам приведет тебя к тому морю, что ждет впереди.

Лариса тяжело вздохнула, поглаживая живот. С утра у неё начались схватки, судя по интервалам – тренировочные, но общее состояние было не самым приятным. До родов ещё оставалось время, однако Ларису пугала мысль, что они начнутся раньше. Хоть сумка уже пару недель стояла собранная, и всё равно женщина волновалась. Дурное предчувствие с самого утра не отпускало, словно случится что-то плохое. Может, следовало поехать в роддом раньше? Это был первенец в их семье. Хоть родственники и друзья уже успели во всей красе расписать, как проходят роды, а Лариса волновалась. Вдруг у неё что-то пойдёт не так?

— А ты чего разлеглась? Ларис, обед сам себя не приготовит. Ты помнишь, что сегодня придут мои друзья?

Женщина посмотрела на мужа с укором. За последние несколько месяцев он изменился до неузнаваемости, стал слишком грубым и совсем не интересовался состоянием жены. Может быть, нашёл себе другую? Говорят, что такое бывает, если жена себя дурно чувствует и близко не подпускает мужа. Лариса старалась во всём угодить Макару, но иногда состояние действительно было ужасным. Постоянная боль в районе поясницы изводила. Тяжело было даже просто ходить по дому, но при этом Лариса прекрасно справлялась с уборкой и приготовлением ужина.

Хоть тело изнывало, женщина не позволяла себе разлёживаться. Она старалась делать всё по дому, успевать со всем, да и разминаться, а не лежать и ждать, пока тело окончательно отечёт. Кто сделает за неё? Даже в магазин приходилось ходить самостоятельно, потому что муж возвращался с работы уставший и говорил, что это совсем не мужское дело – по магазинам шастать.

— Макар, может, закажете сегодня что-нибудь из кафе? Я плохо себе чувствую. Сильно сомневаюсь, что справлюсь с готовкой, — пожаловалась женщина. Она редко жаловалась, но в этот день сил действительно не хватало.

Злой смешок слетел с губ мужа прежде, чем Лариса успела поднять на него взгляд. Он стиснул челюсти и покачал головой.

 

— Ты в своём уме, Лариса? Какое кафе? Я что должен друзей кормить этой гадостью, которой отравиться можно? Зачем я женился, вообще, если ты такая ленивая? Я тебя предупредил заранее про гостей, и все вот эти оправдания мне совсем не интересны. Ты приготовишь обед сама и начнёшь это делать прямо сейчас. Если не успеешь, я за себя не ручаюсь. И без того терплю слишком многое.

— Что с тобой не так? Ты пожалел, что женился на мне? Не хочешь, чтобы у нас родился здоровый ребёнок? Почему ведёшь себя так, словно я прислуга в этом доме? – всхлипнула Лариса.

— Ты и есть прислуга. В первую очередь ты домработница, а потом уже жена. Будешь делать всё, что говорю. Давно мне следовало взять всё в свои руки, просто ты распустилась, расслабилась, вот и задрала нос. Ничего. Теперь всё будет иначе. Мужик в доме главный, а баба должна молчать в тряпочку и исполнять всё, что ей велели. Если хочешь, конечно, чтобы всё было в порядке, и муж не загулял. Поэтому вставай с дивана и шустри по дому. Мне не нравится повторять одно и то же. И не забудь в гостиной убраться, чтобы всё блестело.

Лариса не верила собственным ушам, но как-то на автомате заставила себя встать с дивана и пошла на кухню. Поясница разнылась ещё сильнее, чем раньше. Малыш вёл себя слишком беспокойно, толкался, доставляя матери дискомфорт. Тяжело дыша, Лариса начала готовить обед. Всё происходило как в тумане, и женщина ничего не помнила толком. Она делала всё по привычке, чувствовала, как по лбу текут капельки пота, а внутри разгорается сильнейшее желание плюнуть на всё, собрать вещи и уйти от мужа.

Вот только куда идти? С родителями отношения у Ларисы были – хуже некуда. Нелюбимая дочь, от которой мечтали избавиться, поскорее выдав замуж. Единственным человеком, который был рад её видеть, была тётя, сестра отца. Она всегда поддерживала Ларису и говорила, что та может на неё положиться. А если Лара придёт с ребёнком маленьким? Примет ли тётя? И ведь это не на один день… не на неделю даже. Как скоро она придёт в себя и сможет зарабатывать на жизнь? На алименты от жадного мужа рассчитывать особо не приходилось.

 

— Думаешь, как тяжело тебе живётся? Ты пойми, Ларёнка, если ты от меня решишь свалить, то пойти тебе будет некуда. Родители тебя не примут, тётке ты с ребёнком не нужна. Ты от меня зависишь, как ни крути, поэтому делай всё, что тебе велят, и я не буду даже кричать на тебя. Сегодня обслуживай моих друзей и не возмущайся. Улыбайся и всем своим видом показывай, как мы счастливы. Как ты счастлива рядом со мной.

Макар взял Ларису за подбородок, поднимая её лицо так, чтобы смотрела ему в глаза, но она быстро отвела взгляд, отшатнулась от мужа и тяжело втянула в себя воздух.

— Ты хотя бы понимаешь, какого труда мне стоит держаться на ногах? Мне полежать нужно… а может, в больницу поехать заранее? Я себя чувствую очень плохо. Все девять месяцев я тебе не жаловалась, но сегодня мне действительно…

— Не выдумывай только, ладно? – перебил Макар. — У тебя госпитализация через три дня. Думаешь, я забыл? Не смей отлынивать от дела, если не хочешь столкнуться с крупными проблемами.

Лариса своего мужа не узнавала совершенно. Казалось, что кто-то подменил его, привёл в дом злую копию, а Макара отправил в заточение. Разве такое может быть? Братьев-близнецов у мужа не было. Да и вообще он единственный ребёнок в семье. Конечно, мать, Надежда Викторовна, растила сына эгоистом, всё для него делала, но раньше это никак не прослеживалось. Что изменилось теперь? Что заставило Макара вести себя так жестоко? Ответов на эти вопросы не было. Когда друзья мужа пришли, Макар зло посмотрел на жену и заявил, что она не должна забывать всё, о чём успели поговорить сегодня.

Накрывая на стол, улыбаясь сквозь боль друзьям своего супруга, Лариса проклинала судьбу. Себя ругала, на чём свет стоит, что так сильно ошиблась и не рассмотрела в мужчине все отрицательные стороны раньше. Или они появились только теперь? Может быть, у него какие-то проблемы на работе? Макар всегда был импульсивным человеком, он мог неосознанно переносить свои переживания на семью. Раздумывая над этим, Лариса даже ненадолго успела забыть о неприятных ощущениях, пока живот резко не потянуло. Простонав себе под нос и согнувшись пополам, Лариса почувствовала, как её замутило.

— Лариса, ты бы присела, отдохнула. С таким животом, кружишь вокруг нас, как пчёлка. Ну что мы не мужики, что ли? Руки из правильного места растут, сами себя обслужить можем, а ты полежи лучше! – подскочил к женщине… нет, не её муж, а его лучший друг, Антон.

 

— Спасибо… — хрипловатым голосом ответила Лариса. – Именно так и поступлю.

— Ларок, не забывай наш разговор, — сквозь стиснутые зубы прошипел муж уже не трезвым голосом. – А ты, Тох, не вмешивался бы. Зачем указывать чужой жене, как себя вести? Лара взрослая девочка, сама всё понимает.

Спорить с мужем, даже слушать то, что он говорит, сил не осталось. Кислорода стало катастрофически мало. Болезненные схватки участились.

— Кажется, начинается, — произнесла Лариса, испуганно вцепившись в руку Антона.

— Не выдумывай! Тебе ещё три дня до госпитализации! – фыркнул Макар из-за стола, а кто-то из друзей посмеялся.

Поддерживая женщину за локоть, Антон помог ей дойти до дивана и присесть. Боль уже становилась невыносимой. Понимая, что Макар не в состоянии садиться за руль, да и в целом не планирует что-то делать, Антон позвонил в скорую, но так как ждать машину пришлось бы долго, он поспешил помочь Ларисе спуститься. Женщина бессвязно бормотала слова благодарности, отвлекаясь от болей. Как добралась до роддома, как родила, женщина толком и не помнила. Она лежала в палате, смотрела на своего сына, а по щекам катились слёзы. Радости ли? Конечно, радовало, что ребёнок родился живой и здоровый, но у медали существовала и вторая сторона – ей некуда пойти с малышом.

Потому что возвращаться к мужу теперь уже не хотелось. Лариса пропускала через себя снова и снова прошедший день и понимала, что мужу глубоко наплевать на неё. Он насмехался над ней. Если бы не Антон, кто знает, как бы всё закончилось?.. Возможно, она бы родила сына дома, а здоровый бы он родился или нет – большой вопрос.

Ларисе писал Антон и спрашивал, в порядке ли она. Его забота, несомненно, была приятной, но она снова и снова напоминала о том, насколько мужу нет дела до собственной жены. Макару наплевать – родила ли она, и в порядке ли малыш. И сообщать ему о том, что родила, женщина не стала. Она отправила сообщение Антону, свекрови и своей тёте. Мужа не волновало, что с ней происходит, а значит, и сообщать о сыне ему не стоило.

На следующий день телефон Ларисы разрывался от звонков. Её поздравляли знакомые, тётя и свекровь спрашивали, что ей привезти. Даже Антон предложил заехать в магазин и привезти всё, что она скажет.

 

— Ларис, понимаю, что не вот так нужно вести подобные разговоры, но молчать мне тяжело. Становиться соучастником сложно. Вижу, что отношения у вас с Макаром не очень. Я думал, что он хотя бы пылинки с тебя сдувает после того как творит такое… В общем, он тебе изменяет. У него давно есть молодая девчонка, с которой он приходит на все тусовки. Понимаю, что сейчас не время преподносить такие новости, но я вчера насмотрелся, как он ведёт себя с тобой… Если нужна какая-то помощь, ты только скажи. Не дело тебе терпеть такое отношение к себе, Ларис. Беги от него, ведь дальше всё может стать только хуже.

Лариса поблагодарила Антона за то, что рассказал ей правду. Теперь у неё не оставалось сомнений, что она приняла правильное решение и должна уйти от мужа. А что будет делать дальше? Только время покажет. Единственное, что следовало решить в ближайшие несколько дней – проблему с жильём, ведь выписываться из роддома и ехать к мужу теперь уже не хотелось. Лариса понятия не имела, как он поведёт себя дальше. Она поделилась своими переживаниями с тётей и та заверила, что племянница может рассчитывать на неё.

— Поживёшь у нас какое-то время. Комната свободная у нас есть. Пока у меня отпуск, помогу с ребёнком, а там видно будет. Прорвёмся и не пропадём, Ларочка. Хорошо, что ты мне всё рассказала.

Ларисе даже дышать легче стало. Она начала наслаждаться своим маленьким сыночком, впервые посмотрела на него, как на родной, такой долгожданный комочек счастья. И пусть их отношения с Макаром разрушились, но сын в этом не виновен. Малыша Лара любила всем сердцем. Муж не звонил, зато свекровь стала беспокоиться, как пройдёт выписка. Лариса откровенно призналась женщине, что возвращаться к мужу она не собирается.

— Я знаю о том, что Макар завёл себе женщину на стороне. Он сильно изменился в последнее время. Пока была беременна, у меня сил не хватало, чтобы сказать что-то против, но теперь я не собираюсь терпеть такое отношение к себе. Ваш сын сильно изменился, Надежда Викторовна. Он даже до сих пор не позвонил мне ни разу… О каких тут отношениях может идти речь?

— Ларочка, неужели всё так? Не думала, что мой сын способен пойти на такую подлость. Мне всегда ваши отношения казались идеальными. Нужно было раньше обратиться ко мне. Я бы поговорила с ним и постаралась втолковать… понимаю, что теперь уже поздно. Куда вы пойдёте с Олежкой? Ведь к родителям ты точно не поедешь…

 

— Сначала к тёте, а потом я придумаю что-то, — поспешила успокоить свекровь Лариса.

— А может, ко мне? Я одна живу. Буду рада помогать тебе. Ведь Олежек мой внук. Обещаю, что буду защищать вас от Макара, и он не посмеет приблизиться, как-то обидеть.

Свекрови Лариса доверяла. Она не думала, конечно, что та сразу же займёт её сторону, но теперь появилась мысль – почему сразу не подумала поехать к бабушке своего сына. В конце концов, стеснять тётю совсем не хотелось. У неё ведь и муж… и дети. Места не так много, а маленький ребёнок в доме – это дополнительный шум. Согласившись, Лариса позвонила тёте и сообщила о своём решении.

— Уверена, что она не попытается как-то навредить тебе и отнять ребёнка? – поинтересовалась тётя.

— В таком нельзя быть уверенным. Мне казалось, что муж неспособен предать, но вы знаете, как он поступил. Я буду осторожна. Обещаю. Спасибо большое за поддержку.

Лариса готовилась к выписке, когда ей на телефон пришло сообщение от мужа. Судя по опечаткам, писал он его совсем не в трезвом состоянии.

Макар: «Ну чё? Ты когда домой собираешься вернуться? Жратвы нет… Вещи нестиранные».

Ларисе стало неприятно, она сморщилась от отвращения и покачнула головой. Как давно Макар изменился? Присев на кровать, глядя на спящего беззаботно малыша, Лариса задумалась. Ведь наверняка первые тревожные звоночки появились давно, но она не замечала их, пока всё резко не перевернулось с ног на голову. Теперь уже и неважно, когда всё началось – момент упущен. Простить мужу такое отношение к себе, Лариса не могла. Как и женщину, которую он завёл на стороне и таскал по вечеринкам, пока Лариса мучилась, занимаясь домом и не позволяя себе отдохнуть лишний раз.

Надежда Викторовна встретила сноху и отвезла их с сыном в свою квартиру, где уже приготовила для них уютный уголок, оформила воздушными шарами. Видно было, что женщина старалась. Она рассказала, что поговорила с сыном. Макар заявил, что ребёнок ему не нужен, он не горел желанием стать отцом, да и вообще не нагулялся ещё и готов дать Ларисе развод при условии, что она не будет требовать от него алименты.

— Однако настоятельно рекомендую тебе не вестись на эту уловку, Ларочка. Пусть выплачивает всё до копеечки! Ишь какой наглец! Будет он на любовницу деньги тратить, а ты концы с коцами едва сводить. В общем, я помогу тебе. Надо бы найти хорошего адвоката.

 

Лариса задумалась, ведь Антон как раз работал в юридической компании и был хорошим адвокатом. Если сам не занимался бракоразводными процессами, то наверняка мог посоветовать кого-то? Женщина позвонила другу своего мужа – скоро бывшего.

— Антон, понимаю, ты можешь отказать мне, потому что вы с Макаром дружите, но мне больше не к кому обратиться за помощью.

— Не дружим больше. Уж не знаю, что с ним стало в последнее время, но Макар наговорил немало лишнего в последний раз. Я начистил ему морду и на этом… в общем, дружба наша закончилась. Я не собираюсь общаться с человеком, растратившим все свои моральные устои.

Макар терял всех, кому был дорог… друзья… родные… Даже мать не желала общаться с ним после того, как столкнулась с холодным безразличием. Она заняла сторону снохи и помогать планировала только Ларисе с ребёнком.

Малышом Макар действительно не интересовался. Лариса вспоминала, как он радовался, когда она сообщила новость о своей беременности. Новая компания изменила его взгляды на жизнь? Антон сказал, что Макар больше ушёл в новую компанию, с которой его познакомила любовница… а там свои интересы и предпочтения. Муж Ларисы всегда был мягким человеком и легко поддавался внушению. Жаль было, что кто-то посторонний повлиял на него сильнее родных людей.

Антон занялся бракоразводным процессом. Всё это заняло немало времени. Так как Макар платить алименты на ребёнка не хотел, пытался даже отказаться от отцовства, процесс затянулся до трёх месяцев, однако решение в итоге было принято в пользу Ларисы и ребёнка.

Надежда Викторовна активно помогала Ларисе с маленьким Олежкой, и та через пару месяцев смогла выйти на работу. Пусть в роскоши не жили, но зато всего хватало. Лариса и подумать не могла, что ей так сильно повезёт со свекровью, и она будет занимать её сторону. Женщина тесно общалась с Антоном. Им было интересно прогуливаться вечерами и на выходных с маленьким Олежкой в парке.

У них оказалось немало общих тем. Казалось, что Лариса вернулась во времена, когда их отношения с Макаром только зарождались. Она боялась, что события повторятся, поэтому общаясь с Антоном не рассчитывала, что их отношения перейдут границу дружеских. Однако незаметно для обоих это всё-таки произошло. Антон пригласил Ларису на свидание, а Надежда Викторовна заявила, что нечего ей сидеть в четырёх стенах и растрачивать молодость.

Антон не стал ходить вокруг да около. Понимая, что непросто будет Ларисе окунуться в новые отношения, он не давил, но при этом сразу высказал серьёзность своих намерений и дал обещание заботиться о женщине и её сыне.

 

Только когда Олежке исполнился год, Лариса поняла, что она готова попробовать и согласилась съехаться с Антоном. Наблюдая за тем, как он возится с её сыном, женщина понимала, что лучшего отца просто не придумаешь. Вряд ли Макар смог стать таким же.

Антон от знакомых узнал, что Макар ушёл на кривую дорожку, связался с запрещёнными препаратами и уже даже оказывался в полицейском участке. Лариса не могла не переживать за отца своего сына, ведь тёплые чувства, которые испытывала когда-то к мужу, всё ещё напоминали о себе. Невозможно просто взять и вычеркнуть человека из своей жизни и сделать вид, что у вас с ним не было совершенно ничего общего.

Лариса переживала за бывшего мужа, как и за любого другого человека, пусть даже постороннего. Ей было жаль, что люди портят свою жизнь, обесценивают её и растрачивают на смутные радости, но и свой мозг другому не поставишь, не научишь думать правильно.

Антон и Лариса поженились. Олежка стал называть Антона папой, это было его первое слово. Мужчина был безмерно счастлив. Особенно радовался, когда узнал, что их семья станет ещё больше, ведь Лариса снова забеременела. Антон со своей супруги пылинки сдувал и показал, каким может быть настоящий любящий муж. Что по поводу Макара… он так и не объявился. Уж слишком сильно понравилась ему новая жизнь. Надежда Викторовна пыталась говорить с сыном, но он и слушать её не стал.

Устроил в своей квартире притон и считал, что он живёт правильно и верно, а остальные просто не понимают его. Спустя два с половиной года он погиб, а квартиру… за неё пыталась побороться сожительница Макара, которой так и не удалось стать его женой, но наследство досталось матери и сыну мужчины. Надежда Викторовна отказалась от своей доли в пользу внука, но с расчетом на то, что Лариса обязательно продаст квартиру, хранящую в себе так много негативного, и купит сыну новое жильё.

Анна устало опустилась на старенький диван, массируя ноющие после долгой смены ноги. Работа медсестрой в районной поликлинике выматывала, но деваться было некуда – кто-то должен оплачивать счета. Взгляд Анны скользнул по обшарпанным стенам их маленькой двухкомнатной квартиры. Ремонт давно просился, но каждый раз находились более важные траты.

– Сереж, ты дома? – крикнула Анна, прислушиваясь к звукам в квартире.

– Да, на кухне, – донесся голос мужа.

Анна прошла на кухню, где Сергей сидел, уткнувшись в телефон. Судя по сосредоточенному выражению лица, он явно не в игрушки играл.

– Как прошел день? – спросила Анна, открывая холодильник и морщась от его полупустого нутра.

 

– Нормально, – рассеянно ответил Сергей, не отрывая взгляда от экрана.

Анна вздохнула. В последнее время разговоры с супругом сводились к односложным фразам. Сережа работал водителем маршрутки. Муж постоянно жаловался на низкую зарплату, но не предпринимал попыток что-то изменить.

– Слушай, Ань, – вдруг оживился Сергей, – у тебя не будет тысячи до получки? А то мне на бензин не хватает.

Анна нахмурилась. Это уже входило в систему – Сергей то и дело просил у нее деньги. Сначала она не придавала этому значения, но сейчас это начинало ее беспокоить.

– Сереж, у нас же вчера была получка. Куда ты уже все потратил?

Сергей как-то странно дернулся и отвел глаза:

– Да так, по мелочам разошлось. Ты же знаешь, как сейчас все дорого.

Анна молча достала кошелек и протянула мужу тысячную купюру. Сергей схватил ее с какой-то неестественной поспешностью и тут же спрятал в карман.

– Спасибо, родная. Я верну, как только смогу.

Аня кивнула, но тревога разрасталась внутри. Что-то было не так. Но пока Анна не могла докопаться до правды.

Следующим утром Аня мчалась на работу. Девушка пробегала мимо стоянки маршруток. Слух зацепился за голос мужа. Анна почти окликнула мужа. Но что-то в тоне Сережи ее насторожило.

 

– Понимаю, – тон Сергея был нервным. – Но где взять такую сумму? Мне нужно еще немного времени.

Мужу ответил грубый голос:

– Времени нет. Босс не любит ждать. Смотри, либо возвращаешь деньги через неделю, любо жди проблем. Уяснил?

У Анны по спине пробежал холодок. «О каких деньгах идет речь? И кто этот босс?»

– Я все верну, честное слово, – почти умолял Сергей. – Мне просто нужно немного больше времени. У меня есть план…

– Твои планы нас не интересуют, – прервал его собеседник. – Деньги. Через неделю. Иначе пеняй на себя.

Анна услышала удаляющиеся шаги. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она быстро отошла от угла, делая вид, что только что подошла.

– Сереж! – окликнула она мужа, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.

Сергей вздрогнул и обернулся. На его лице промелькнуло странное выражение – смесь страха и вины.

– Ань? Ты чего здесь?

 

– Да вот, на работу иду, – Анна постаралась улыбнуться. – Решила тебя проведать. Вот держи, ты забыл обед. Все в порядке?

– Да-да, все нормально, – слишком поспешно ответил Сергей. – Ты это… иди, а то на работу опоздаешь.

Анна кивнула и пошла дальше, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. «Что скрывает Сергей? И во что он вляпался?»

Весь день Аня с трудом работала, мысли все время возвращались к словам мужа. Вечером девушка вернулась домой и застала Сережу на кухне. Перед ним возвышалась стопка бумаг.

– Уже вернулась? – спросил Сережа. – Как день прошел?

– Нормально, – ответила Анна, внимательно глядя на мужа. – А что за бумаги?

– А, это? – Сергей как-то суетливо собрал листы в стопку. – Да так, ерунда. Слушай, Ань, тут такое дело…

Он замялся, явно подбирая слова. Анна почувствовала, как внутри все замерло в ожидании.

– В общем, тут надо кое-что подписать, – наконец выдавил Сергей. – Просто формальность, ничего серьезного.

– Что подписать? – настороженно спросила Анна.

Сергей протянул ей стопку бумаг, улыбаясь как-то неестественно:

– Милая, подпиши эти бумаги, это для твоего же блага.

 

Аня подхватила документы и вчиталась в слова. С каждой секундой глаза девушки все больше расширялись от ужаса. Это был договор о продаже их квартиры.

– Сергей, что это значит? – голос Анны дрожал от едва сдерживаемого гнева.

– Ань, ну это просто… – Сергей явно занервничал. – Понимаешь, нам нужны деньги. Много денег. А эта квартира… ну, она же старая, ремонта требует. Мы продадим ее, купим что-нибудь поменьше, а на разницу…

– На разницу, что? – перебила его Анна. – Отдашь долги?

Сергей побледнел:

– Ты… ты знаешь?

– Я слышала твой разговор утром, – Анна почувствовала, как к глазам подступают слезы. – Сергей, во что ты вляпался?

Муж тяжело опустился на стул, обхватив голову руками:

– Я хотел как лучше, Ань. Честное слово. Просто… все эти долги, постоянная нехватка денег. Я думал, смогу быстро заработать и все исправить.

– Заработать, как? – Анна чувствовала, как внутри нарастает ужас.

– Была одна схема… – Сергей говорил, не поднимая глаз. – С перевозками. Нелегальными. Обещали большие деньги, я и повелся. Взял в долг у одного человека, чтобы начать. А потом все пошло наперекосяк.

 

Анна с трудом продолжала слушать мужа. Мир вокруг девушки рушился. Аню предал человек, которого она любила, доверяла. Сергей изменился, причем кардинально.

– И теперь нужно продать квартиру, чтобы расплатится с долгами? – тихо спросила Анна. – Почему ты со мной не посоветовался прежде чем влипать в неприятную историю?

Сергей кивнул, не поднимая головы:

– Я старался ради нас. Но не вышло… У меня нет другого выхода, Ань. Эти люди… они не шутят. Если я не верну деньги…

– А ты подумал обо мне? – голос Анны дрожал от обиды и гнева. – О том, что эта квартира – единственное, что у нас есть? Что досталось мне от бабушки?

– Ань, я все верну, честное слово, – Сергей наконец поднял глаза, полные мольбы. – Просто подпиши. Иначе нам обоим несдобровать.

Анна почувствовала, как внутри все сжалось от страха и отвращения. Женщина отшатнулась от мужа, словно от чужого человека.

– Нет, Сергей. Я ничего не подпишу, – твердо сказала Анна, удивляясь собственному спокойствию. – И ты сейчас же расскажешь мне всю правду. Каждую деталь.

Следующий час Анна слушала сбивчивый рассказ мужа о его неудачных попытках быстро разбогатеть, о долгах и угрозах. С каждым словом Сергея женщина чувствовала, как рушится их совместное будущее.

 

Наконец, рассказ Сергея подошел к концу. В квартире повисла тяжелая тишина. Аня удивленно смотрела на Сережу. Аня перестала узнавать мужа, с которым прожила пять лет в браке.

– Мне нужно подумать, – тихо призналась Аня. – Собери пока вещи. Тебе лучше уйти.

– Куда? – растерянно спросил Сергей.

– К родителям, к друзьям – мне все равно. Главное – не здесь.

Сергей хотел что-то возразить. Но лицо Анны не давало простора для компромиссов. Муж бросил на Аню жалобный взгляд. Но девушка не поддалась. Уже через час Сергей покинул квартиру.

Оставшись одна, Анна наконец позволила себе разрыдаться. Все напряжение последних часов вылилось в поток горьких слез. Но даже сквозь рыдания в голове Анны уже формировался план действий.

Утром Аня поднялась с постели уставшей и не выспавшейся. Она набрала номер двоюродного брата. Максим работал юристом.

– Макс, нужна твоя помощь, – без предисловий начала Анна, – Срочно.

Вскоре Аня и Максим встретились в кафе. Девушка рассказала всю историю. Максим покивал, а потом сказал:

– Значит, так. Первым делом подаем на развод. Потом начнем процесс раздела имущества. Квартира досталась тебе до брака, так что Сергей на нее прав не имеет. Но нужно действовать быстро, пока он не наделал еще больших глупостей.

Следующие дни прошли как в тумане. Анна, взяв отпуск на работе, металась между различными инстанциями, подписывая бумаги и собирая документы. Максим был рядом, направляя и поддерживая сестру.

Сергей постоянно пытался связаться с женой. Но Аня не отвечала. Девушка все хорошо обдумав, решила поговорить с мужем на нейтральной территории:

– Я подала на развод, Сережа.

– Аня, прошу! Не делай этого – умолял Сергей. – Я все исправлю, клянусь!

 

– Поздно, Сергей, – отрезала Анна. – Ты все разрушил сам. Теперь разбирайся со своими проблемами самостоятельно.

Они проговорили долго, но решение девушки было не изменено.

Через неделю Анна получила сообщение от незнакомого номера: «Ты подписала бумаги? Время истекает.»

У Анны внутри все сжалось от страха. Девушка переслала сообщение Максиму.

– Не волнуйся, – успокоил брат. – В полицию уже отправлено заявление. Теперь эти ребята хорошенько подумают, прежде чем снова пугать мою сестренку.

Анна была рада, что Максим настолько уверен в успехе. Но девушка решила кое-что предпринять самостоятельно. Аня заменила замки и попросила соседку присматривать за квартирой, пока ее нет.

Прошел месяц. Бракоразводный процесс был в самом разгаре. Сергей, наконец, осознал, что теряет все. И тогда почти бывший муж решил оспорить решение Анны. Даже родители Сережи подключились:

– Он просто запутался, – говорила мать Сергея со слезами на глазах. – Он исправится, вот увидишь.

Но Анна была непреклонна. Сережа разрушил брак, доверие и уважение своими руками.

Анна всеми силами пыталась отвлечься от тяжелых мыслей. Да и дополнительные деньги были нужны. Поэтому Аня начала помогать соседям: ставила уколы, делала перевязки. В скором времени у Ани появились постоянные клиенты. А заработанные деньги приятно грели душу.

Анна возвращалась домой с работы. Девушка замерла, увидев у подъезда бывшего мужа. Сергей смотрел прямо на Аню.

– Постой, не убегай, – Сергей остановился, увидев, как дернулась бывшая жена. – Давай, просто поговорим?

– Не о чем, Сережа, – Анна пыталась обогнуть мужчину. – Все кончено.

 

– Но все изменилось! – воскликнул Сережа. – Я нашел постоянную работу, выплачиваю долги! Дай еще один шанс, прошу!

Анна посмотрела на бывшего мужа. В его глазах читалась искренняя мольба, но Анна уже не могла поверить ему.

– Прости, Сергей, – тихо сказала она. – Но я больше не могу тебе доверять. Ты чуть не лишил меня крыши над головой. Я не могу рисковать снова.

Анна резко распахнула дверь подъезда, оставив Сережу одного. В квартире Аня долго смотрела в окно. Девушка наблюдала, как постепенно исчезает во тьме фигура Сережи.

Прошло полгода. Развод был оформлен, квартира официально осталась за Анной. Жизнь постепенно налаживалась. Анна даже начала делать ремонт в квартире – небольшой, но такой долгожданный.

Однажды, крася стены в гостиной, Анна нашла за старыми обоями конверт. Внутри были старые фотографии и письма ее бабушки.

«Дорогая моя внученька, – писала бабушка. – Знай, что эта квартира – не просто стены. Это твоя крепость, твоя опора в жизни. Береги ее и никому не позволяй отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву.»

Анна прижала письмо к груди. Слезы катились по щекам. Аня поняла, что чуть не совершила грандиозную ошибку. Она гордилась собой, что смогла отстоять квартиру и не повелась на уговоры бывшего.

 

Тем вечером Анна закончила красить стены. Позже девушка разместилась на кухне. Она отрыла чистый текстовый документ на ноутбуке. Пальцы Анны начали порхать над клавиатурой. Аня писала историю – свою историю – о доверии, предательстве и обретении себя.

«Я научилась любить и ценить себя, – писала Аня. – И теперь никому не позволю мешать. Никто не в праве контролировать мою жизнь, имущество».

Анна откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. За окном занимался рассвет – начало нового дня и новой главы в ее жизни. Жизни, в которой она сама была хозяйкой своей судьбы.

Телефон завибрировал – пришло сообщение от Максима: «Как дела, сестренка? Может, встретимся на выходных?»

Анна улыбнулась. «Да, жизнь продолжается». И теперь она точно знала, что справится со всем, что бы ни приготовила ей судьба.

Закрыв ноутбук, Анна подошла к окну. Город просыпался, наполняясь утренней суетой. Где-то там, в этом потоке людей, был и Сергей – со своими проблемами и долгами. Но это была уже не ее забота. Теперь она стала уверенной и независимой. Аня знала, что достойна большего. Анна провела рукой по свежевыкрашенной стене.

– Спасибо, бабушка, – прошептала Анна, глядя на старую фотографию. – Я сохранила и подарок, и обрела себя.

С этими мыслями Анна начала собираться на работу. Впереди был новый день, полный возможностей и надежд. И она была готова встретить его с открытым сердцем и ясным умом.

Год выдался на удивление теплым, бабье лето затянулось, окрашивая листву в огненно-золотые тона. Воздух был прозрачным и сладким, как густой мед, а по нему плыла тонкая паутина предзимья. В такой обстановке весть, принесенная в дом, показалась особенно горькой и несправедливой.

— Варька, Варька, — прозвучал за окном усталый, знакомый с детства голос.

Девушка, стоявшая у печи, вздрогнула, отложила в сторону полотенце и, накинув на плечи выцветшую шаль, поспешила во двор. Отец, сутулый и могучий, с лицом, изборожденным морщинами и заботами, медленно отворял калитку. В его движениях читалась неподдельная усталость, тяжесть, сродни той, что ощущается после долгой и безрезультатной работы.

— Иду, отец.
— Подь суды, поговорить надо бы, — мужчина опустился на грубую деревянную скамью, смотанную когда-то его же руками, и безнадежно похлопал ладонью по свободному месту рядом. — Поговорить? О чем? Отец, что-то случилось?
— Случилось, дочка, случилось… Беду на свою голову принес. Корову загубил, не со зла, так уж вышло. Не то снадобье ей влил, и все, каюк животине.

Сердце девушки сжалось в ледяной ком, а губы сами собой прижали край платка, чтобы не вырвался стон. Это же не просто потеря, это крах. Порча колхозного имущества. Перед глазами мгновенно возник образ Василия-плотника, того самого, что лошадь загнал в овраг, и та ноги переломала. Семь лет ему дали, семь долгих лет, украденных у жизни. Что же теперь ждет ее отца, седовласого труженика, прошедшего сквозь огонь и медные трубы гражданской?

 

— Отец, что будет? Неужто Тихон Ильич тебя под суд отдаст? Вы же друзья с ним, с самого детства, вы бок о бок в лихолетье стояли!
— Дружба дружбой, а колхозное имущество врозь. Вот кабы родственниками мы были, то тогда совсем другое дело… Совсем иной разговор был бы.
— Но вы не родственники, вы же друзья, вы всю жизнь друг за друга горой!
— Вот он по дружбе этой самой и предложил меня прикрыть. Да вот только хотел он, чтобы и интерес у него какой-то был, не просто так, понимаешь ли…
— А что взамен он хочет, отец?
— Тебя в невестки. Хочет, чтобы ты с его Степаном браком сочеталась.

Мир вокруг поплыл, закачался. Степан… Этот образ всплыл в памяти — высокий, статный, но с глазами, в которых читались надменность и некая хищная готовность. Он по всей деревне девицам подолы задирал, охальник бессовестный, а взгляд его, тяжелый и оценивающий, вызывал неподдельную дрожь.

— Как? Отец, я же не люблю его, не мил он мне вовсе. Он же… Он смотрит так, что аж жуть берет.
— После того как корова издохла и Тихон имел со мной разговор, мы вместе с ним к Степану пошли. Так вот, он всем сердцем желает тебя в жены, обещал, что обижать не будет. Ты что же думаешь, дочка, что я тебе зла желаю? Да если бы я не был уверен в его словах, так не раздумывая под суд пошел бы. Спаси отца, дочка. По гроб жизни обязан тебе буду.

Слезы, горячие и соленые, покатились по щекам, оставляя на пыльной коже влажные дорожки. Выбора не оставалось — либо отец под суд, в мрак и унижение, либо она под венец с человеком, который вызывал лишь холодную дрожь отторжения. Жизнь предлагала ей горькую чашу, и пить из нее предстояло до дна.

— Я согласна. Назначайте свадьбу.
— Так на Покров и сыграем, как наши предки завещали.

На Покров в селе играли две свадьбы — Варвары и Степана, и ее подруги Анны и Григория, тоже, кстати, сына председателя. Золотая осень словно старалась компенсировать горечь одного союза яркостью и радостью другого. Варя с затаенной болью наблюдала, с какой нежностью ее подруга смотрит на своего избранника, как светится ее лицо от счастья. А у нее на душе было так тошно, что, казалось, лучше бы в петлю лезь, чем переступать порог нового дома с нелюбимым.

 

После свадьбы Степан, уже изрядно под хмелем, повел ее в новый, недавно отстроенный дом. Отец его позаботился о том, чтобы его только что женившиеся сыновья не знали нужды.

Корову, погибшую в результате той злополучной халатности, списали, будто бы травы не той съела на лугу. Никто особо в этом разбираться не стал, все было тихо и гладко улажено. Варя таила в сердце обиду на свекра — он мог бы такое провернуть и по дружбе, без этой ужасной, унизительной сделки.

— Вот здесь мы будем жить, — заводя ее в сени, широко улыбнулся Степан. — Нравится дом? Мать тут неделю все подготавливала, мыла, чистила, чтобы тебе угодить.

Она молча кивнула, сжимая в кармане платок в комок. Страх сковывал ее, делал движения деревянными. Она — мужняя жена, впервые в жизни ей предстояло провести ночь не под родительским кровом, впервые ее коснется мужчина, к которому душа не лежала.

— Теперь ты будешь здесь хозяйкой, — он обвел рукой просторную горницу. — А вот здесь хозяином буду я.

Он подвел ее к комнате, где стояла массивная деревянная кровать, творение рук плотника Архипа. Тот, выпивший, на свадьбе хвастался, что сделал своими руками ложе для новобрачных и подарил по кровати обоим сыновьям Тихона, за что заслужил порцию похвалы и одобрение односельчан. Заодно и выслужился перед начальством.

— Ну что же, проходи, располагайся, я пока воды натаскаю, надо же перед брачной ночью смыть с себя усталость трудного, но такого счастливого для нас дня.

Эту ночь Варвара не забудет никогда. Выпивший Степан не учел, что она не одна из тех легкомысленных девиц, коих он на сеновалах тискал, а целомудренная, невинная девушка. К тому же его законная жена. Его грубость и нетерпение стали для нее настоящим кошмаром, глубокой душевной и физической травмой.

 

Утром, когда она поднялась с постели, чувствовала себя так, будто ее переехали телегой, а потом обваляли в пыли. Сдерживая подкатывающие к горлу слезы, она начала осматривать дом в поисках провизии. Раз она теперь жена и хозяйка, значит, надо вести себя соответственно. Для начала — приготовить еду. У нее самой в животе урчало от голода, ведь вчера на свадьбе кусок в горло не лез.

— Ну что, женушка моя ненаглядная. Хорош твой муж? — потягиваясь, Степан вышел из комнаты, когда она уже отварила картофель и поставила его на стол, сдобрив сметаной и почистив два отварных яйца.

— Самогона со вчера не осталось? — спросил он, тяжело опускаясь на лавку.
— Не знаю. Могу сходить к родителям и взять капустный рассол, отец всегда его пьет, если лишнего накануне хватит.
— Ничего, отойду. Сядь и поешь со мной. Тебе силы нужны. Ночка-то веселой была! — он громко расхохотался, а Варю передернуло от волны острого, физического отвращения.

Он тонко чувствовал ее холодность, ее неприязнь, и эта нелюбовь раскаляла в нем злость, которую он безжалостно вымещал на ней. За малейшую провинность, за недосоленный суп или не так выглаженную рубаху, он мог и отборной бранью оскорбить, и косу на руку намотать, крича каждый раз, что сделает ее покорной и послушной женой. И в то же время, в его глазах, в их темной глубине, порой мелькало что-то неуловимое, какая-то своя, невысказанная боль, которая, как это ни парадоксально, была даже сильнее той физической боли, что испытывала Варя.

— Не люб я тебе? Не люб.. А чего же замуж шла? — спросил он ее как-то раз, когда в очередной раз она просто молча отвернулась к стене после того, как он супружеские обязанности выполнил.
— Ты прекрасно знаешь почему. А еще мне отец обещал, что ты меня обижать не будешь.

— А если ты помнишь, я изначально к тебе по-хорошему относился. И подарки дарил, и слова нежные говорил, но тебе же все не впрок. Ты лоб нахмуришь, кивнешь и дальше своими делами заниматься. Что люблю, что бью — итог один. Но если ты думаешь, что разведешься со мной, то ошибаешься — я не отпущу тебя. Ты родишь мне детей. Вот их я научу, как уважать своего отца и хозяина этого дома. А мы год живем, а все никак. Может, с тобой что-то не то?

 

— Все со мной хорошо. Я уже в тягости… — чуть слышно пробормотала Варя.
— Что? — Степан резко поднялся на локте. — Как давно ты об этом знаешь?
— Две недели уже.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь? Что же ты за жена такая? — он с силой покачал головой и рухнул на подушки, уставившись в потолок.

С того дня, как узнал о беременности жены, он ее больше не трогал, будто потеряв к ней всякий интерес, и вскоре вернулся к своим прежним полюбовницам.

В мае 1940 года она родила девочку Машеньку, которая, казалось, впитала в себя всю нежность и красоту матери. Это было видно с самого рождения. Степан, несмотря на то что был грубым, невнимательным и черствым мужем, к своему удивлению, безумно и трогательно полюбил свою новорожденную дочь.

В тот же год появился сын Александр и у Анны с Григорием, только на месяц позже. Тихон Ильич расцвел, будто помолодел на двадцать лет, и по всему колхозу хвастался, что он самый счастливый дед, ибо у него почти в одно время родились и внук, и внучка.

Но радовался дед недолго — на смену счастливым и беззаботным дням пришли слезы, тоска, томительное ожидание и хрупкая, как осенний лед, надежда.

Наступил 1941 год.

— Варька, Лидия Никитична требует, чтобы я к ним в дом переселилась, — жаловалась ей подруга Анна, а по совместительству свояченица. — Говорит, что трудно мне одной будет с двумя детьми скоро, а она вроде как помощь предлагает.

Анна гладила свой большой, уже заметно округлившийся живот и умоляюще смотрела на Варю.

— Дело она говорит. Сашке ведь всего чуть больше года, а уже второе дите на подходе. К своим родителям ты же не переедешь?
— Куда? В Захаровку? Они как год назад переехали, так и видеться перестали — то работа, то распутица на дороге, то еще чего мешает. В Захаровке я никого не знаю, а здесь ты… И Гриша. Вдруг скоро все закончится и он вернется, хочу дома его ждать. Да и у родителей семеро по лавкам, куда мне еще с двумя детьми. Помоги, а, Варька. Советом помоги. Не хочу со свекрами жить. Зная характер нашей любимой мамочки, я стану у нее в прислугах, к тому же она и так постоянно сует свой нос. Я понимаю, что у нее большой опыт, но все же я мать, а не нянька собственному ребенку, которой нужно постоянно указывать, как купать, сколько кормить, на какой бок спать укладывать.

Варя невольно рассмеялась, глядя на озабоченное лицо подруги.

 

— Ты чего так переживаешь? Ну откажи, в чем дело-то?
— Не могу я. Как-то неловко. А вот как тебя пронесло-то? Неужто наша мамочка драгоценная тебя в дом не звала? — спросила Анна.
— Звала, как не звать? Только я ей сказала, что если худо будет, то маму жить с собой позову или сама в отчий дом пойду и буду мужа там ждать.

— Ты все еще злишься на Тихона Ильича? — тихо, почти шепотом, спросила Аня. Она была одной из немногих, кто знал истинную причину этого несчастливого брака.
— А такое можно простить?
— Ну ведь у вас же все хорошо? Разве нет?

Варя молча, с нескрываемой горечью посмотрела на нее.
— Ты никогда ничего не говорила мне. Неужели так все плохо?
— Плохо? Здесь скорее подойдет другое слово — ужасно, невыносимо. Но никак не плохо. Знаешь, вот ушел он три месяца назад, а я по нему даже не скучаю. Бесчеловечно это, но я будто глоток свободы получила.

— А я скучаю по Грише. Хотя знаю, что он по мне особо не тоскует. Прошла его любовь, будто и не было ее вовсе. После свадьбы и полгода не прошло, как я его с девицей застукала. Не говорила никому, стыдно было. Когда вторым забеременела, знаешь, как обрадовалась? Думала, что двое детей — это ведь уже серьезно, что все по-другому будет. Дурочка я, да? А ведь я покорной женой была ему. Ну чего ему не хватало? — Анна всхлипнула, смахивая предательскую слезу.

— Покорной… Знаешь, Анечка, порой, когда я слышу это слово, оно во мне бурю злых чувств пробуждает. Я всегда была покорной дочерью, смотри, к чему это привело… Я старалась быть покорной женой, но и это не дало мне счастья. Знаешь, о чем я сейчас думаю? Вот вернется Степан, так я ему отпор давать буду. Больше не стану никому покоряться. Пусть лучше убьет меня, но я за себя постою.

Анна прижалась к ней, и они так просидели обнявшись, две молодые женщины, заложницы обстоятельств, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи.

 

— Идти надо. Но так не хочется. Дома одной с маленьким Сашкой тоскливо, а к свекрам ноги не несутся…
— Так оставайся, — Варя посмотрела на подругу с внезапно возникшей решимостью. — А почему бы и нет? Ни у кого никаких вопросов не возникнет: две родственницы живут в одном доме, ждут своих мужей и воспитывают детей. Бери вещи и ко мне!
— А можно? — с загоревшейся в глазах надеждой спросила Анна.
— Нужно. А пойдем, я тебе помогу.

Оставив Сашу и Машу у родителей Варвары, две молодые женщины принялись переносить нехитрые пожитки из одного дома в другой. Лидия Никитична, увидев эту суматоху, возмущенно вышла на крыльцо:

— Дочки, вы чего творите-то? Это что же такое?
— Почему вы возмущаетесь, мама? Все, как вы и хотели — я не останусь одна, Варя мне поможет с детьми, мы будем друг для друга опорой и поддержкой. Вдвоем нам будет веселее. Будем вместе детей растить да мужей с вoйны ждать, — отвечала Анна, чувствуя за спиной несгибаемую поддержку своей подруги.
— Но ведь я имела в виду совсем другое!
— Ну а мы решили так. Варьке одной ведь тоже не сладко. А так мы вдвоем, вместе.

Лидия Никитична от негодования чуть ли не зубами заскрипела, но что она могла поделать? Только потом жаловалась своей закадычной подруге, какие у нее невестки своенравные и непокорные, и возраст не уважают.

А меж тем Варя и Анна жили в одном доме, создав свой маленький, хрупкий мирок. Они помогали друг другу, и обоим так было действительно легче — где-то Аня за всеми детьми присмотрит, где-то Варя приглядит. Они распределили обязанности меж собой: Варя, как более сильная и выносливая, взяла на себя тяжелую работу — дрова, воду, огород, а кропотливую и легкую — готовку, уборку, шитье — взяла на себя Анна.

Оставался месяц до родов, Анна с нетерпением ждала появления ребенка на свет и в тишине долгих вечеров шептала Варваре о своих мечтах.

 

— Как назовешь?
— Любовью. Любочкой.
— Хорошее имя, — согласилась Варя, с нежностью глядя на подругу.
— Девки, вы дома? — знакомый голос почтальона Потапа раздался за окном, и его костяшки затарабанили по стеклу.
— Дома, дома. Чего, письмо принес? — Писем от их мужей не было уже два месяца, и Анна переживала, в то время когда Варя, к своему стыду, чувствовала лишь пугающее безразличие.
— Принес. Варька, поди сюда.

Варвара, накинув платок, вышла на улицу и последовала за почтальоном, который отошел со двора подальше, вглубь сада.

— Куда ты ведешь меня, Потап?
— Идем, идем. Не хочу чтобы Анна слышала. Варь, тут похоронка на Григория пришла. Надо бы как-то поаккуратнее, поосторожнее..

У Вари сердце сжалось в ледяной тиски. Поаккуратнее? Тут как ни скажи, а для подруги это безразмерное, всепоглощающее горе.

— И родителям Гриши можешь сама сообщить? Или похоронку к ним отнести?
— Отнеси. Я Ане сама все расскажу.

Варя развернулась и открыла калитку, чтобы войти во двор, как вдруг натолкнулась на Анну, стоявшую как вкопанная. Глаза ее были полны бездонного, животного ужаса.

— Похоронка на Гришу, так? Он ведь за этим пришел? Скажи, что мне показалось, скажи! — она начала биться в истерике, голос срывался на визг. Варя крепко обняла ее и прижала к себе, чувствуя, как та вся дрожит.

— Тише, тише, Анечка. Я рядом, я с тобой. Ты только успокойся. Это вoйнa, чего же поделать?
— Почему, почему так несправедливо? Почему Гриша?
— Не один твой Гриша пал от рук врага. Васильевне тоже на сына пришла похоронка неделю назад. Но держится баба, понимает все. И тебе надо о детях подумать. О Сашке, о малыше, что в тебе.

 

Кое-как успокоив Анну, Варя уложила ее спать, затем искупала детей и убаюкала их. Подумав немного, она направилась к свекрам. Те сидели за столом, обнявшись, как два старых, сломленных бурей дерева. На их лицах было такое немое, всепоглощающее горе, что ее собственное сердце сжалось от внезапной, острой жалости к ним. Забыв все старые обиды, она присела напротив и тихо произнесла:

— Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.
— Спасибо, дочка. Как Анечка? — утирая скупую мужскую слезу, спросил Тихон Ильич.

— Успокоилась, спит сейчас. Тихон Ильич, вы в город недавно ездили, нет ли вестей от Степана? Он, как и Гриша, два месяца не писал, а вдруг и с ним что-то произошло?
— Ничего не говорят, мол, времени нет на писульки, вот изыщет возможность и даст о себе знать. Вот так говорят.
— Коли будет вам что-то известно, вы мне скажите. Ладно, пойду я, надо с Аней побыть сейчас.

Войдя в дом, Варя увидела, что подруга и дети спят. Раздевшись, она юркнула под одеяло, но сон не шел. Задремать она смогла только к утру, всю ночь ворочаясь и слыша, как плачет и стонет во сне Анечка. Грешным делом она подумала, что лучше бы Степана бог прибрал. Но потом сама устыдилась своих черных мыслей. Он там, на фронте, родину защищает, а она ему зла желает.

Под эти тяжелые думы она все же смогла уснуть, но вдруг ее разбудил пронзительный, полный боли вопль — это кричала Анна. У нее начались роды.

— Господи, рано же еще, — испугалась Варя, вскакивая с постели.
— Варечка, помоги. Месяц же еще. Что же делать? — подруга, корчась от боли, посмотрела на нее умоляющими, полными страха глазами.
— Ты подожди, я подмогу позову.

Дети проснулись и испуганно метались по горнице. Схватив их обоих на руки, Варя побежала к своим родителям. Быстро заведя детей в дом, она на ходу крикнула матери, что Аня рожает, и помчалась за фельдшером. Сергей Петрович, пожилой и опытный, взялся за дело, но роды были сложными, организм женщины, истощенный горем и тревогой, еще был не готов к ним, а ребенок наружу просился. Тринадцать долгих, мучительных часов Анна боролась за жизнь своего ребенка и в конце концов разродилась девочкой.

— Она не жилец, — тихо произнес фельдшер, выводя Варю в сени. — Что вы такое говорите? Сделайте же что-нибудь!
— Я сделал все, что мог. Остается надеяться на чудо. Она в полубессознательном состоянии пребывает. Я насмотрелся уже на таких. Роды преждевременные, трудные, ребенок крупный, срок больше, чем восемь месяцев. Мне так показалось. Молитвы знаете?
— Одну, бабушка учила. Но при чем здесь…
— Вот и молитесь. Я сделал все что мог, все, что мог… Обезболил, а дальше как все выйдет.

 

Варе хотелось биться головой о стену от бессилия, она была зла на этого усталого человека. Он видел, что ее подруга умирает, но ничего не мог сделать.

Она вошла в комнату, где лежала ее подруга. Лицо Анны было бледным, почти прозрачным.

— Варечка, я знаю, что умираю.
— Не говори так, — заплакала Варя, опускаясь на колени у постели.
— Я видела глаза Сергея Петровича… Так смотрят на безнадежно больных. В них была жалость и обреченность. Варя, я прошу тебя, ты позаботься о моих детях. Я знаю, ты очень добрая. Я не имею права просить тебя об этом, я не достойна твоей дружбы и любви, но никому больше их не доверю…
— Что ты говоришь? Аня, ты же мне как сестра…

— Я плохой человек, — пересохшими, потрескавшимися губами, по слогам произносила Анна. — Я ужасный человек. Я знаю, что умираю, и если действительно там что-то есть, то я не хочу уносить с собой тайну. Я хочу покаяться перед тобой. Дочь.. Моя дочь от Степана.

— Что? Как же так, Анечка? Ты же Гришу любила, как ты могла от Степана родить? Ты бредишь, это от лекарства. Скоро все пройдет и мы вместе посмеемся.
— Не до смеха мне, Варечка. Григорий загулял, в постель ко мне приходил редко. Я мечтала родить еще одного ребенка, чтобы думать о других ему некогда было. Но видно, мало времени после рождения Саши прошло, да и он редко ко мне в постель заглядывал как муж. А тут Степан. Выпил он и язык развязался. Говорит, что нравлюсь я ему, что я другая, не такая как ты. Что жена я хорошая, ласковая, улыбчивая. На другой день опять повторилась. Сказать Грише не могла, не хотела разлад вносить меж братьями.

И тебе сказать не могла о его внимании, подругу потерять боялась. Я же не знала, что ты его ненавидишь. Ты на людях другая… А как зажал он меня, так и не сопротивлялась, подумала, что если от него забеременею, так и никто не узнает, они же братья, похожи. Трижды у нас с ним близость была, а потом я его стала прогонять. Затем узнала, что беременна. Сергею Петровичу не показывалась, наплела ему с три короба. Мне до родов две недели оставалось, а не месяц…

— Мне все равно, Анюта, от кого у тебя ребенок. Это твой грех. Но я отчаянно хочу, чтобы ты выжила. А дальше.. Даю тебе слово — никто ни о чем не узнает.

— Не выживу я, Варечка. И есть еще одна тайна. Услышала я разговор Гришки и Степана. Только застукали они меня и велели молчать. Но теперь мне уже все равно. Та корова действительно что-то на лугу сожрала и отец твой не виноват. Когда он пришел, она уже бездыханная лежала, он даже лекарство ввести не успел. Сговор у них, Варька. У отца твоего и у нашего свекра. Поженить они вас хотели, но знали, что ты будешь против. А тут как увидели ту животину, так на ум им идея пришла…

Спустя несколько часов Анны не стало. В ее холодных пальцах Варя зажала крошечную Любочку, которая, вопреки мрачным прогнозам, чудом выжила.

 

После похорон подруги Варя долго приходила в себя, погрузившись в пучину молчаливого горя. Она целиком окунулась в заботу о детях, ведь она обещала Ане приглядеть за ее сыном и дочерью.

— Варя, ты здесь? — Лидия Никитична явилась на ее порог через три дня после похорон невестки.
— Здесь.

— Собирай Сашку и Любочку, я их забираю. Тяжко тебе с тремя маленькими детьми, да и тебе они чужие, а мне внуки.
— Ко мне сестра перебралась, разве вы не знаете? — Варя усмехнулась, глядя на свекровь. Интересно, она все знала? — Какая сестра? Аленка, что ли? Она сама ребенок, ей же всего пятнадцать годков.

— Ничего, я в ее возрасте четверых нянчила. Скажите мне лучше вот что — вы все знали?
— Про что? — Лидия Никитична недоуменно уставилась на невестку, но в ее глазах промелькнула тревога.
— Про корову, про то, что мой отец и ваш супруг разыграли весь этот спектакль для меня. Про то, что не светил ему срок, зато Степану вашему жениться нужно было на дочери друга семьи.

— Откуда ты…
— Анна покаялась, а она услышала это от ваших сыновей.
— Я ничего не знала, — Лидия Никитична потупила взгляд, выдавая себя с головой.
— Знали.. Вы все знали. И если не хотите, чтобы я сначала это разнесла на всю округу, а потом не развелась со Степаном, то вы оставите детей у меня. Иначе весь колхоз будет вас осуждать. Надо вам это?

Лидия Никитична, ни слова не сказав, развернулась и ушла, а хлопнувшаяся за ней дверь будто подвела черту под этим тягостным разговором.

Зато скоро явился ее отец. Он сел перед ней за стол и, видя, как она ловко и нежно перепеленывает младенца, спросил глухим голосом:

 

— Теперь ты меня ненавидишь?
— Отчего же, отец? Ненависти в моем сердце нет. Есть обида, глубокое непонимание, горькое разочарование.. Перечислить, что еще?
— Я хотел как лучше.

— Как лучше? — удивилась Варя, не поднимая на него глаз. — Выдать меня замуж за нелюбимого, обречь на страдания в этом браке, заставить меня мучиться каждую ночь и каждый день.. Это ты называешь лучшей долей?
— Нет. Я думал, что слюбится, что чувства у тебя к мужу возникнут и вроде как все довольны: ты замужем за завидным парнем, мы с Тихоном родственники. Опять же — времена трудные, а такие связи как нельзя кстати.
— Слушать тошно, отец. А видеть тебя еще более невыносимо…

Варя взяла малышку на руки и понесла ее в колыбель, тем самым давая понять отцу, что разговор окончен.

Анатолий Степанович, тяжело вздохнув, поднялся и вышел из дома. Он понимал, что дочь его, возможно, никогда не простит. Стена, возведенная между ними его же руками, оказалась слишком высокой и прочной.

1945 год. Победа. Возвращение.

Прошло три с половиной года с тех пор, как умерла ее подруга Анна, и Варя с помощью своей младшей сестры Аленки воспитывала троих детей. Как бы ни просили, ни умоляли свекры отдать им внуков, она была непреклонна. Варя дала слово Анне взять на себя заботу о ее детях, и она его сдержит. К тому же Любочка — дочь ее мужа, а значит, она должна ждать отца в его доме.

Степан выжил. Буквально через месяц после похорон подруги она получила от него первое письмо. Он писал, что долго лежал в госпитале, подтвердил смерть брата, тем самым окончательно порушив слабую надежду родителей, которые нет-нет, да и уповали на ошибку системы…

Он писал теплые, проникновенные письма, и Варя с изумлением читала каждое послание — будто что-то коренным образом изменилось в нем, будто это был другой, незнакомый человек. Она ничего ему не писала о том, что знает все тайны, все их общее, горькое прошлое.

 

И вот он пришел. Высокий, по-прежнему статный, но в его взгляде, некогда надменном и жестком, не осталось и следа былой холодности. Увидев жену на пороге, он, ни слова не говоря, крепко, по-солдатски обнял ее и прижал к себе, будто боялся отпустить. Затем опустился на одно колено и взял на руки подбежавшую Машеньку, расцеловал ее в обе щеки.
Пятилетний Саша и трехлетняя Любочка с робким интересом наблюдали за этим взрослым высоким дядькой с блестящими медалями на потрепанной гимнастерке.

— Это мои племянники уже такие большие? — он отпустил дочку и поднял на руки малышку, затем приобнял за плечи мальчика.
— А вы наш дядя? — спросил Саша, с любопытством разглядывая ордена.
— Дядя. Пойдемте в дом, знакомиться будем.

Дети сновали вокруг, Степан ужинал, с аппетитом уплетая домашние щи, которых, казалось, не ел целую вечность. Потом Аленка зашла за детьми и увела их к себе, тонко почувствовав, что сестре и ее мужу необходимо наконец остаться наедине.

Едва дверь закрылась, как Степан подошел к Варе сзади и осторожно, почти с благоговением, обнял ее, крепко прижав к своей еще грубой гимнастерке. Она невольно содрогнулась, и по телу пробежала знакомая, леденящая волна страха. Она вспомнила прошлые ночи, те ужасные ночи до того, как он ушел…

— Ты меня боишься.. — с бездонной грустью в голосе произнес он. Затем развернул ее к себе и нежно, кончиками пальцев, погладил по щеке. — Варя, все будет по-другому. Не так, как раньше. Я изменился, и я прошу тебя, умоляю, дай мне шанс. Всего один шанс.
— Ты веришь, что человек может измениться? Я боюсь другого…
— Чего?
— Что ты стал еще более жестоким, чем раньше… Что вoйнa ожесточила тебя окончательно.

Он взял ее за руку, не сжимая, а просто держа, и повел к кровати.

— Не беспокойся, я не трону тебя против твоей воли. Никогда больше. Можно я просто обниму тебя и расскажу кое-что?

Она молча кивнула, позволив себя обнять. Он уложил ее, лег рядом и начал говорить. Его голос был тихим и монотонным, он рассказывал о госпитале, о товарищах, о страхе и о боли. По мере его рассказа лед в ее душе начал таять, напряжение медленно уходило, она позволила себе успокоиться и перестала дрожать.

 

— До того как попасть в госпиталь, я кое-что видел. Я видел, как нашу медсестричку, молоденькую, хрупкую, домогается наш комбат. Она отказать ему не могла, а он пользовался ею, сделав своей походно-полевой женой. Я видел, как она плачет по ночам, как страдает, какая пустота в ее глазах. И никто не смел заступиться за нее, мужик он был жесткий и подлый, с положением. А как она смеялась, когда он погиб от шального осколка… Я видел счастье и освобождение в ее глазах.

Можешь себе такое представить? Я вдруг посмотрел на нас с тобой со стороны и ужаснулся. Я вдруг понял, что все это время, все эти годы до мобилизации, чувствовала ты. Поздно, черт возьми, понял. А еще задал себе вопрос: вот если бы я погиб, плакала бы ты по мне, или бы, как та медсестра, вздохнула с облегчением? Я понял, каким животным был, какие ужасные, непростительные поступки совершал…

— И что теперь делать? — тихо, в полголоса, спросила она.
— Я прошу дать мне возможность… Я не трону тебя, пока ты сама этого не захочешь. Я хочу завоевать твое сердце, Варя. Не силой, не страхом, а чем-то иным. … А если я по-прежнему буду тебе противен, если в твоем сердце не найдется для меня даже крошечного уголка, я отпущу тебя на волю. Я дам тебе развод, честное слово.

— А ты действительно изменился.. Я будто другого человека вижу перед собой.
— Вoйнa людей меняет. Кого-то в лучшую, кого-то в худшую сторону. Но никто прежним не остается… Никто.
— Я еще в твоих письмах поняла, что ты стал другим. Ты никогда не говорил мне тех слов, тех мыслей, которые изливал на бумаге…

Тут они услышали, как дети за окном звонко смеются, играя с Аленкой.

— Тебе не тяжело с ними? С тремя-то?
— Нет, — Варя впервые за этот вечер искренне улыбнулась. — Они славные. Они — моя отрада.
— Но почему ты племянников не отдала бабушке и дедушке? Они же просили, наверное.

 

— Потому что я хотела, чтобы дочь ждала отца дома…
— Маша? Но при чем здесь Маша?
— А я не о Маше говорю. Я о Любочке. Она твоя дочь. Я все знаю. И о том, каким образом свадьба наша случилась, и о том, что ты с Анной мне изменил.

Он сглотнул ком, вставший в горле, и его лицо исказила гримаса стыда и боли.

— Откуда? — прошептал он.
— Анна перед смертью сказала. Она каялась.

Он сполз с кровати и опустился на пол, уткнувшись лицом в ее колени, и его могучие плечи задрожали.

— Прости меня, Варя, прости. Сам не знаю, что нашло на меня тогда, какая слепота. И перед братом покойным виноват, и перед Аней, и перед тобой, больше всего перед тобой.

— Степан, мы можем все попробовать с чистого листа. Но ты должен усвоить раз и навсегда — я больше не буду покорной и послушной женой. Я человек, у которого есть свои мысли, свои чувства, свои желания, с которыми тоже нужно считаться…
— Все будет по-другому, Варечка, все будет по-другому. Я обещаю. Я докажу это тебе.

ЭПИЛОГ

Полгода прошло с тех пор, как Степан вернулся домой. Детей они официально записали на себя и вместе их воспитывали, и для всех в селе они были одной большой, дружной семьей. Варя каждый раз с тихим изумлением наблюдала за мужем — он стал внимательным, заботливым, по-настоящему нежным. Он помогал по хозяйству, нянчился с детьми, а по вечерам мог просто сидеть рядом и держать ее за руку, рассказывая о своих планах на их общее будущее.

И вот однажды, отправив всех троих детей к бабушке, она сама пришла к нему в горницу, где он что-то мастерил для Маши.

— Ты.. — он удивленно посмотрел на нее, видя, как она медленно, с легкой улыбкой развязывает тесемки своей кофты.
— Я хочу ребенка. Еще одного сына. Муж ты в конце концов или нет? — сказала она, и в ее глазах плескалось не показное, а самое что ни на есть настоящее счастье.

Он рассмеялся, счастливый, понимающий смех, и, подхватив ее на руки, понял, что наконец-то смог растопить многолетний лед в сердце своей когда-то непокорной, а теперь самой любимой и желанной жены. За окном кружились первые снежинки, предвещая долгую, но на этот раз по-настоящему теплую зиму, а в их общем доме, выстраданном и прощенном, наконец воцарился мир.

— Мне нужна акушерка Смирнова. Она у вас сегодня работает? — спросил мужчина строгим тоном. У него вообще всё было строгим — взгляд, костюм, даже причёска, будто выведенная линейкой.

— Смирнова? — удивилась акушерка приёмного покоя. — А зачем она вам?

— Я спрашиваю, она сегодня в роддоме присутствует? — повторил он тем же ровным, почти ледяным голосом.

— Ну, допустим присутствует. А что случилось?

Мужчина медленно провёл рукой по идеально выглаженному рукаву пиджака — жест нервный, хоть лицо оставалось каменным.

— Мне нужно поговорить с ней. Не откладывая.

Акушерка вышла в коридор и позвала:

 

— Марина Андреевна! Вас мужчина ищет… срочно!

Через минуту появилась Смирнова — небольшого роста, с уставшими глазами, в сером халате, который видел слишком много человеческого горя, надежды и боли.

Едва она подошла, мужчина шагнул к ней на полшага — так близко, что в его лице проступило… отчаяние.

— Вы меня не помните, — сказал он негромко.

Марина Андреевна нахмурилась:

— Простите… мы знакомы?

Он достал из портфеля старую фотографию — помятую, с потёртыми краями. На снимке — молодая женщина с огромными глазами и новорождённый младенец.

Смирнова побледнела.

— Господи… это же…

 

— Это была моя жена, — произнёс мужчина, и голос впервые дрогнул. — Пятнадцать лет назад. Вы принимали у неё роды.

Марина прикрыла рот рукой.

— Маруся… Та самая сложная беременность… кровь… мы боролись до последней секунды…

Он кивнул.

— Вы сказали, что сделали всё возможное. Что ребёнок выжил чудом… а Маруся…
Он запнулся, отвёл глаза, будто не мог позволить себе слабость.

— Я не пришёл упрекать. Я пришёл… благодарить.

Смирнова растерянно посмотрела на него.

— Благодарить? Меня?

Он вынул вторую фотографию — свежую: подросток улыбается, держа рюкзак.

— Это мой сын. Артём. Сейчас заканчивает девятый класс. Мечтает стать врачом. Таким, как вы.

У Марины дрогнули губы.

 

— Он сказал: “Пап, если бы не та акушерка, меня бы не было”.

Смирнова закрыла лицо ладонями.

Мужчина тихо добавил:

— Вы спасли ему жизнь. Я потерял жену, но благодаря вам у меня есть сын. Единственное, что меня удержало от темноты.

Смирнова прошептала:

— Я просто делала свою работу…

— Нет. Вы сделали больше. Вы дали нам будущее.

Он коснулся её плеча — мягко, уважительно.

 

— Мой сын хотел прийти сам… но стеснялся.

Марина впервые за долгое время тихо рассмеялась сквозь слёзы:

— Стеснялся меня? Но я помню всех своих детей. Даже тех, кому уже сорок.

Мужчина облегчённо вздохнул.

— Приведу его. Он очень хочет познакомиться.

Через две недели у входа в роддом стоял высокий светловолосый подросток с ромашками. Он нервничал, повторяя:

— Пап, а если она меня не узнает?..

— Узнает, сын. Такие встречи — судьба.

Когда Марина вышла, она узнала его сразу — по глазам, по той самой улыбке малыша, который когда-то цеплялся за жизнь всеми силами.

 

Она заплакала первой.

А потом обняла его крепко, будто пытаясь вернуть себе те пятнадцать лет, которые они прожили порознь.

— Спасибо, что подарили мне жизнь, — шепнул он ей.

Мужчина отвернулся, скрывая блеск в глазах.

Марина держала Артёма за руки, будто боялась, что он исчезнет.

— Ты вырос… такой хороший, — прошептала она.

— Папа говорит, что я в маму, — улыбнулся Артём.

Мужчина опустил глаза.

Марина тихо спросила:

 

— Расскажешь мне о себе?

И он рассказывал — о школе, о мечтах, о желании спасать жизни.

Она слушала взахлёб.

— Вы помните мою маму?

Марина кивнула.

— Помню. Хрупкая… и сильная. Она знала, что будет тяжело. Но всё повторяла: “Главное — чтобы сын родился живым”. Она боролась до конца.

Мужчина дрогнул.

— Она… что-то сказала напоследок?

Марина вздохнула:

— Да. “Передайте ему, что я люблю его. И если он будет один — пусть любит сына за двоих”.

Мужчина не выдержал — слеза скатилась по щеке.

Марина положила руку ему на плечо.

 

— Вы не один. Ваш сын — её любовь, живущая дальше.

Она провела их в архив, достала папку с записью родов.

— Я тогда всю ночь не уходила… надеялась, что когда-нибудь узнаю — как он.

Артём взял её руку:

— Жив. И теперь — ещё больше.

— Можно… я буду иногда писать ему? Как наставник. Как человек, который видел его первым?

— Можно! Конечно! — обрадовался Артём.

Мужчина произнёс:

— Вы теперь часть нашей семьи. Хотите вы этого или нет.

Марина тихо улыбнулась:

— Вы не представляете, как мне нужны были эти слова… все эти годы.

 

ЭПИЛОГ
Прошло три месяца.

Марина Андреевна выходила из смены — уставшая, но с тихой радостью внутри.

У ворот стояли двое — Артём и его отец.

— У нас дело! — радостно сказал Артём, сунув ей конверт.

Внутри была его фотография с табличкой:
«Поступаю в медколледж. Начинаю путь»,
и письмо:

«Будете ли вы моей крестной?
Знаю, прошло пятнадцать лет… но вы были первой, кто держал меня на руках».

Марина закрыла лицо ладонями — слёзы текли сами.

— Я? Крестная?… Да. Да, конечно!

— Маруся хотела бы этого, — сказал мужчина.

На следующий день они втроём поехали на кладбище — к Марии.

Артём положил на плиту ромашки — те самые.

Марина коснулась надписи:

— Я обещаю… ваш мальчик будет хорошим врачом. Я присмотрю за ним. И за его папой тоже.

Ветер качнул берёзу — будто в знак согласия.

Артём взял её за руку. Мужчина — за другую.

Так они и стояли — странная, но настоящая семья, соединённая не кровью, а благодарностью, памятью и любовью, которой хватило на всех.

И их общая дорога только начиналась.

Хмурый рассвет окутывал деревню свинцовым покрывалом. Галина стояла у печи, но руки ее не слушались, а мысли витали где-то далеко, пока в дом, сметая с порога апрельскую слякоть, не ворвалась ее старшая сестра. Лицо ее было бледным, а в глазах стоял такой испуг, что у Галины похолодело внутри. Она молча, с немым вопросом во взгляде, смотрела на родного человека, не в силах вымолвить ни слова.

— У меня тяжесть… — выдохнула сестра, опускаясь на лавку и закрывая лицо руками.

— Что значит, «тяжесть»? Это что за шутки такие? — наконец проронила Галина, отодвигая чугунок. Сердце ее бешено заколотилось.

— Да какие уж тут шутки, Галка! Брюхатая я! О горе мне, горькое! Что же теперь делать-то, скажи? Я ведь думала… я не знала… та похоронка оказалась ошибочной. А теперь он вернется, мой Колька, он ведь со свету меня сживет, живого места не оставит!

— А я тебе говорила, Надюша, не зря говорила! Ты все время будто по самому краю пропасти ходишь, балансируешь, не боясь сорваться вниз! Ничего не поделаешь, придется все как есть мужу объяснить. Ну не бросит же он тебя с тремя-то детьми на руках? Поколотит, может, чуток, ну а что поделать? Впредь будешь умней.

 

— Легко тебе рассуждать, Галя! Тебе некого бояться, ты одна как перст!

— Как тебе не стыдно такие слова говорить? — вспыхнула Галина, и губы ее задрожали от обиды. — Это мне-то хорошо? Да мы с Василием всего-то два месяца побыли мужем и женой, а потом его забрали. Ты же сама помнишь, как я после той похоронки два года в себя прийти не могла, будто полсвета для меня померкло. И это ты называешь хорошей долей?

— Прости, родная, я не то хотела сказать… Вот если бы у тебя был свой ребеночек, так никто бы тебя за это за косы не таскал, не попрекал. А ведь это мысль…

— Какая мысль?

— Галка, милая, у тебя ведь деток нет… Так возьми ты моего! Бог весть, сколько еще эта проклятая война продлится, я еще успею, может, родить своего, законного… А если уж Колька не вернется… так я его и вовсе у себя оставлю.

— Глупости ты говоришь, Надя, несусветные! Как ты себе это представляешь? Ходила брюхатой ты, а родила вдруг я? Люди что, слепые?

— Мы что-нибудь придумаем, — упрямо прошептала сестра, глядя в пол. — Вместе мы горы свернем.

— Лучше бы ты раньше думала, до всего этого, — с горькой усмешкой покачала головой Галина.

 

Едва старшая сестра скрылась за дверью, Галина опустилась на ту же лавку и провела рукой по лицу. Что за нрав у ее сестры? Откуда в ней столько ветрености и легкомыслия? Вспомнилось, как в юности она тайком бегала на сеновал с тем самым Колей, пока отец однажды не застал их и не приставил вилы к горлу молодому ухажеру, заставив тотчас жениться. В браке том за семь лет родилось трое ребятишек, один за другим упокоились родители, а потом грянул страшный сорок первый…

Сама Галя, выйдя замуж за Василия всего за два месяца до войны, вместе с сестрой провожала мужей на фронт. Она до сих пор помнила, как Наденька, обливаясь горючими слезами, клялась верно ждать супруга. Но не прошло и двух месяцев, как сама Галина застукала ее с председателем колхоза. А год назад в их деревне появился молодой ветеринар, и сердце Надежды вновь не устояло. Именно тогда и пришла похоронка на Николая. И даже оплакивая мужа, сестра не теряла времени даром, устраивая свою личную жизнь, как она сама говорила, «пока других не разобрали».

Но месяц назад случилось невероятное — пришло письмо от Николая. Оказалось, случилась ошибка: он попал в плен, но чудом сумел бежать и теперь возвращался домой. Вот тут-то Надю и осенило страшное предчувствие — а ну как прознает муж о ее «шалостях»? Решила порвать с ветеринаром, но как на грех, от их последней встречи понесла. Теперь же она металась в панике, не зная, куда деться от своего горя.

Галина взяла в руки давно заброшенное вязание; она всегда находила в этом успокоение, когда душа была не на месте. Да и долгие одинокие вечера нужно было как-то скрашивать. Конечно, ребенок стал бы для нее светом в оконце, но разве можно взять на воспитание дитя родной сестры? Как они потом будут жить в одном селе? А Надюша… Какой бы ветреной она ни была, детей своих она любила самозабвенно, и Галина не знала бы покоя, зная, что где-то рядом ее родная кровиночка. Да и правда, как шило в мешке, рано или поздно вышла бы наружу, сметая все на своем пути.

А наутро сестра вновь влетела в дом, словно ураган, с сияющими глазами.

— Галка, я все придумала! Все до мелочей!

 

— Что такое? — насторожилась младшая.

— Поедем на лесопилку! Поработаем там годик, я рожу, а потом вернемся в село, и все скажем, что это твой ребенок.

— Ага, чтобы все село надо мной потешалось? Мол, в подоле с лесопилки принесла, — горько усмехнулась Галина.

— Галя, милая, да кто сейчас будет смеяться? Все все прекрасно понимают — молодая вдова, детей нет, горя полные глаза, а ребеночек — он как раз для утешения души. Сейчас в такое время некогда осуждать, когда мужиков на десяток баб — раз, два и обчелся.

— Ну, хорошо, допустим. Но как мы уедем? У тебя же дети на руках.

— Насчет детей не беспокойся, я их со свекрами оставлю, они присмотрят. А что до отъезда… Ну, угожу еще разочек председателю, не убудет же с меня. Второй раз, чай, не забеременею, — рассмеялась Надежда, и смех ее прозвучал вызывающе и беззаботно.

Уже через две недели подводы увозили Надежду и Галину прочь от родного села, на лесопилку, затерянную в двухстах километрах среди глухих лесов. Надежду направили туда в качестве поварихи, а Галину — в портнихи, шить рубахи да штопать одежду многочисленным рабочим.

Несколько месяцев пролетели как один миг, наполненные тяжелым трудом с ранней зорьки до самых сумерек. Галина во всем помогала сестре, ведь живот ее рос не по дням, а по часам. И вот настал тот день, когда в конце марта на свет, ворочая крохотными кулачками, появилась здоровая, розовощекая девочка, которую назвали Ульяной.
 

Однажды, когда Надежда кормила дочь, присев на краешек кровати, Галина подошла к ним и тихо спросила:

— Ты точно уверена в своем решении? Обратной дороги не будет.

— У меня просто нет другого выбора. Представь, если Николай от меня уйдет? Что я буду делать одна с четырьмя детьми? А Ульянушка с тобой будет в безопасности, я смогу видеть ее когда захочу, и тебе я доверяю как самой себе… А когда пора будет возвращаться, я грудь перетяну, молоко уйдет.

— А чем же я ее кормить буду? — с тревогой в голосе спросила Галина.

— Молоком коровьим или козьим. Я все тебе расскажу, все покажу, ничего сложного.

Через два месяца в родное село въезжали две женщины. Галина, прижимая к груди спеленутого ребенка, с затаенным страхом смотрела на знакомые дома, а Надежда бодро шагала рядом. Любопытные взгляды соседок не заставили себя ждать.

— Галка, а ты откуда ребятенка-то взяла? Неужто там, на лесопилке, «заработала»? — ехидно рассмеялась одна из женщин, Зинаида.

— А тебе-то какое дело, Зинка? — тут же вступилась Надежда, выступая вперед словно разъяренная львица. — У моей сестры хоть дитя есть, а вот у тебя ни мужа, ни детей, кому ты такая сварливая нужна? Вернутся мужики с войны, молодух станут в жены брать, а тебя, старую деву, будут стороной обходить.

 

— Надюша, пойдем, не надо, — тихо сказала Галина, дергая сестру за рукав.

Они пошли к дому Галины, и Надежда на ходу успокаивала младшую сестру:

— Ничего, ничего, почешут языками да забудут. Ты баба одинокая, им быстро надоест тебя обсуждать. А вот кабы я с ребенком на руках вернулась, вот тут бы пир на весь мир был! На сто лет вперед хватило бы!

Оставив Галину с маленькой Ульяной, она направилась к дому свекрови, чтобы забрать своих детей. И вдруг, посреди дороги, застыла как вкопанная, вглядываясь в высокую фигуру мужчины, шагающего ей навстречу. А через мгновение сорвался с ее губ радостный, пронзительный крик: это был ее муж, Николай.

— Колька! Родной ты мой, вернулся!

— Я еще вчера вернулся, ждал тебя, а мать сказала, что ты сегодня должна явиться.

— Пойдем, я только у свекров детей заберу, и сразу домой! Надо собрать народ, надо отпраздновать твое возвращение, такое же чудо!

К вечеру у дома Надежды и Николая собралось полсела. Каждый принес, что мог — кто краюху хлеба, кто соленых огурцов, кто самодельной настойки. Заиграла гармонь, полились задушевные песни. Так встречали каждого солдата, вернувшегося с той страшной войны. А меж делом, шепотом, обсуждали и Галину, «принесшую в подоле ребенка». Сама же Галя в это время качала на руках свою двухмесячную племянницу и осторожно поилa ее теплым козьим молоком, которое принесла добрая соседка Глафира. «Что ж, — думала она, глядя на доверчивое личико девочки, — сама согласилась, и назад дороги теперь нет».

 

Прошло три месяца. Галина постепенно научилась справляться с маленьким ребенком, и порой ей начинало казаться, что Ульяна — и впрямь ее родная дочь, не только по документам, которые они оформили после лесопилки, но и по зову сердца. Надежда навещала их часто, но в последнее время ее визиты стали реже — то каждый день бегала, то стала появляться раз в два-три дня.

— Надюша, ты ведь понимаешь, что она скоро начнет говорить, и будет звать меня мамой? — как-то раз тихо спросила Галина.

— Понимаю… Я для нее буду всего лишь тетей. Но только мы с тобой будем знать правду. Галя, а чего ты такая печальная?

— Потому что все это — сплошная фальшь, обман. А мне ведь хочется настоящей семьи, своей, честной, понимаешь?

— А чего не понять… Слышала, Лешка вернулся? Зинка болтала, что он вчера вечером пришел, а потом его видели возле твоего окна — стоял, смотрел… Любит, поди, до сих пор.

— Ну и что с того? Да и зачем я ему теперь? Вот узнает про ребенка — и отвернется.

— А ты не думай так плохо… Видела бы ты его глаза, когда ты за Василия замуж выходила. Ты его всегда другом детства считала, а он в тебя по-настоящему, по-мужски, был влюблен.

— Надя, ты пришла с Ульяной повидаться? На, держи ее, а я пока по хозяйству займусь.

 

— А ты приглядись к Леше, приглядись повнимательней…

Алексей и сам не заставил себя долго ждать. Сперва он пришел к ней под предлогом расспросить о муже, о ее жизни. Потом стал предлагать помощь по хозяйству. И вскоре стал наведываться к ней каждый день, будто на работу — то воды из колодца натаскает, то дрова наколет на зиму, то прохудившуюся крышу подлатает, то покосившийся загородь поправит.

Но ни разу за все это время он не спросил Галину о ребенке, не попытался влезть в душу с расспросами или осуждением. Он просто был рядом, молчаливо и надежно, как скала.

И Галина понемногу стала смотреть на него уже не как на старого друга, а как на человека, чье присутствие согревает душу и рождает в сердце тихую, трепетную надежду.

И вот однажды, закончив чинить калитку, Алексей вытер пот со лба и решительно заговорил:

— Галя, я уезжаю. На север, под Архангельск. Я ведь на механизатора учился, вот и поеду по специальности работать.

— Это же замечательно, Леша! — воскликнула она, но в душе ее шевельнулась червоточина грусти. — На севере и оклады побольше, и жилье дают, а то вы в родительском доме в тесноте живете, брат твой с невесткой опять пополнения ждут? — Она попыталась улыбнуться, но на душе было тяжело. Он уедет, и она снова останется одна, с чужим ребенком на руках, в то время как в ее сердце только-только начал проклевываться робкий росток любви.

 

— Вот и я так думаю, что пора свою жизнь строить. Галя, выходи за меня замуж. Дочку твою удочерю, воспитаю как родную, а потом, глядишь, и общие детки пойдут. Что тебе в этом селе держит?

— Но здесь моя сестра… я не могу ее бросить… — она не могла объяснить ему истинную причину.

— У сестры своя жизнь, своя семья. А у тебя — своя. И ребенку отец нужен… В селе свободных мужчин почти не осталось, калек и тех вдовы давно пригрели. Выходи, Галчонок, за меня, не пожалеешь.

— Леша, а подумать мне можно? — попросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я не тороплю. У нас есть неделя, пока документы мои готовят.

В тот же вечер, встретив на улице своего старшего племянника, Галя попросила его передать матери, чтобы та зашла к ней.

— Что случилось? С Ульяной что-то? — влетев в дом, испуганно спросила Надежда.

— Нет, с дочкой все в порядке. Я о другом… об Алексее.

— Неужели замуж позвал? — глаза сестры блеснули.

— Позвал, — Галина помолчала, собираясь с мыслями. — И не только. Зовет с собой на север.

 

— И… что? Поедешь? — в голосе Надежды прозвучала тревога.

— Надюша, я только сейчас поняла, в какой страшный замес попала. Я будто между двух жерновов — с одной стороны ты и Ульяна, а с другой — Леша и мое личное счастье, моя настоящая семья.

— Но ты не можешь так просто взять и уехать! Ты не можешь лишить меня дочери! — голос сестры сорвался на крик.

— А ты раньше об этом думала? Когда кувыркалась с тем ветврачом? Когда беременела и решала отдать мне своего ребенка? Ты думала о том, что я должна буду всю жизнь просидеть подле твоей юбки, воспитывая твою дочь, отказываясь от своей жизни?

— Ты не имеешь права забирать Ульяну от меня!

— Надя, я сделала для тебя больше, чем должна была. Но я не собираюсь рушить свою собственную судьбу. Ты можешь сказать правду мужу… Конечно, и мне будет невыносимо больно отдавать тебе девочку, она ведь стала мне родной…

— Ни за что! Он из-за контузии порой таким злым становится, что за малейшую оплошность голос повышает. А уж если правду узнает… Галя, ну придумай что-нибудь, останься здесь! Уговори Лешу не уезжать!

— Надежда, ты хочешь, чтобы мы все плясали под твою дудку? Ты согрешила, а мы теперь должны вечно расхлебывать, прикрывая тебя? Хватит! Или найди в себе смелость во всем признаться мужу, или смирись с тем, что свою младшую дочь ты будешь видеть лишь изредка.

— Галя, послушай… ты можешь уехать с Лешей и оставить Ульяну мне. Всем скажем, что пока не хочешь брать ребенка с собой, пока не устроишься, а потом… потом что-нибудь придумаем.

— Сначала ты выставила меня гулящей девкой перед всем селом, теперь хочешь сделать матерью-кукушкой, бросающей свое дитя? Не бывать этому! Уходи!

— А ты хорошенько подумай, — бросила на прощание сестра, хлопнув дверью.

На следующий день Алексей пришел за ответом.

 

— Ну что, надумала, Галчонок?

— Леша, скажи, а ты хранить чужие тайны умеешь? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я что, на Зинку-сплетницу похож? А в чем дело-то?

— Я хочу сказать тебе нечто очень важное… Возможно, после этого ты передумаешь и брать меня в жены.

— Ты меня пугаешь…

— Леша, ты никогда не спрашивал меня про дочь… — начала она, но он мягко перебил ее.

— Потому что мне нет никакого дела до того, кто ее отец. Раз ты сейчас не с ним, значит, так и должно было быть.

— Но я… я и не мать ей вовсе.

— Как это? — он смотрел на нее с неподдельным изумлением.

— Вот так… — И Галина, сбиваясь и запинаясь, рассказала ему всю правду о том, как Ульяна стала ее дочерью, и кто ее настоящая мать.

— Вот это дела… — тихо присвистнул он. — И что теперь? Ты не поедешь со мной?

 

— А ты… ты все еще хочешь, чтобы я поехала? — спросила она, затаив дыхание.

— Больше всего на свете. Мы заберем Ульяну с собой. Если твоя сестра не найдет в себе сил сказать правду, мы не обязаны расплачиваться за ее ошибки. Она моя дочь, я это чувствую здесь, — он прижал руку к сердцу.

Через пять дней в скромной сельской церкви состоялось венчание Алексея и Галины. А спустя еще пару дней все село вышло провожать их в новую жизнь. Надежда плакала навзрыд, и все думали, что рыдает она от разлуки с сестрой, но на самом деле ее сердце разрывалось от боли за дочь, которую увозили за сотни верст.

Прошло четырнадцать лет…

В семье Алексея и Галины подрастали трое детей. Ульяна, теперь уже стройная темноволосая девушка, была старшей и с материнской заботой приглядывала за младшими братьями — озорными Михаилом и Андреем. Алексей души не чаял в своей старшей дочери, а Галя порой ворчала на него за излишнюю снисходительность.

— Галчонок, а знаешь, мне порой кажется, что люблю я ее даже больше, чем родных сыновей… Будто она и впрямь плоть от плоти моей, а не удочеренная когда-то девчушка.

— Надя на днях письмо прислала… — задумчиво произнесла Галя, перебирая в руках исписанный листок.

— И что, опять в гости собирается?

— Сейчас ей не до разъездов. Коля совсем занемог, старая контузия и ранения дают о себе знать. Пишет, что совсем плох, считанные дни остались.

— Да… Нелегкая у него доля.

 

— Леша, а я вот о чем подумала… А вдруг она, после всего… захочет дочь забрать?

— Это наша дочь, по всем статьям и документам. По какому праву? Я ни за что не отдам! Это мы ее растили, учили, по ночам у кроватки сидели!

— А я все равно боюсь…

Как ни успокаивал Алексей жену, сам он тоже пребывал в тревоге. Три месяца назад Надежда намекала в письме, что если с мужем случится самое страшное, она намерена забрать Ульяну к себе. Он едва сдержался тогда, чтобы не наговорить ей грубостей, не желая устраивать скандал.

И случилось именно то, чего они так боялись. Через три месяца Надежда, облаченная в траурное черное платье, появилась на их пороге и холодно заявила о своем намерении забрать дочь.

— Как ты себе это представляешь? — Галина была в шоке. — Ты считаешь, что ребенка, словно котенка, можно подбросить, а потом, когда он вырос и стал человеком, просто взять и забрать? Ты о девочке подумала? Что она будет делать в твоей деревне?

— А кто подумал обо мне? — с вызовом спросила Надежда. — Я все эти годы молча страдала, глядя на нее со стороны!

— Я не отдам тебе дочь! Она моя! А ты уходи и больше никогда не приходи сюда. Ты свой выбор сделала в сорок пятом, когда тряслась от страха, боясь, что муж узнает о твоих похождениях. Ты подумала, что переживет девочка? А что переживу я? Я люблю ее как родную! Оставь все как есть, умоляю тебя… Пусть она и дальше считает тебя любящей тетушкой.

— Нет, я без нее не уеду, — упрямо повторила старшая сестра.

Галина, не в силах сдержать эмоций, разрыдалась и в отчаянии стала швырять все, что попадалось под руку, крича сестре, чтобы та немедленно убиралась.

— Я еще вернусь, — бросила та на прощание.

А вечером, спускаясь за почтой, Галя нашла в ящике записку, в которой было всего три слова: «Я заберу свою дочь».

 

— Волнуешься? Аж спицы искры сыплют, — как всегда, муж пытался шуткой разрядить обстановку, но в глазах его читалась та же тревога.

— Тебе скоро будет не до смеха. Сегодня Надя приходила. Требовала отдать ей Ульяну.

— И где она сейчас?

— Не знаю. В гостинице, наверное. Я ее выгнала. А час назад нашла это, — она протянула ему злополучный листок.

— Так… — он взял записку и скомкал ее в кулаке. — Сегодня же я отвезу Ульяну к моему другу и его жене, а завтра, с первым поездом, отправлю ее в Архангельск, к брату. Он уже три года там с семьей живет.

— Это самое разумное. Леша, а может, нам и самим стоит переехать? Она ведь не оставит нас в покое. Сейчас мы ее спрячем, а потом что? Трястись от страха каждый день?

— Где Ульяна? Она уже должна была вернуться из школы.

— Задержалась, наверное…

Но Ульяна так и не вернулась. Едва стемнело, Галина и Алексей бросились в милицию, а затем обошли все гостиницы в их небольшом городке. Выяснилось, что Надежда выписалась из единственной гостиницы сразу после обеда.

На следующий день Алексей отвез сыновей к своему брату, а затем отправился на вокзал. Он интуитивно понимал, где искать пропавшую дочь. Вместе с Галиной они поехали в родное село, в сердце которого таилась старая, незаживающая рана.

 

— Зачем вы приехали? — встретила их разгневанная Ульяна, стоя на пороге родного дома Надежды. — Вы обманщики! Мне тетя Надя… то есть мама… все рассказала. Она ждала меня у школы, сказала, что вы ее прогнали, не пускали ко мне. Я все знаю! Знаю, что ты уговорила ее отдать тебе меня, потому что в деревне был голод, клялась вернуть, когда жизнь наладится. А сама документы переделала и записала меня на себя! Она рассказывала, как ей было больно все эти годы видеть меня и молчать, не хотела травмировать! Ты хоть представляешь, что она пережила? Зачем ты так поступила? Зачем ты украла у меня настоящую мать?

— Дочка, ты хоть понимаешь, как все это нелепо звучит? — Алексей попытался подойти к ней, но она отпрянула. — Она вбила эту чепуху в твою светлую головушку, и ты, такая доверчивая, поверила.

— Да, дочка, все было совсем не так, — тихо, с мольбой в голосе, начала Галина. — Надя и вправду твоя родная мать, но…

— Ничего я слышать не хочу! — Ульяна заткнула уши руками. — Пришлите мои вещи, я остаюсь здесь, а вы уезжайте и никогда не возвращайтесь!

Она стрелой умчалась в дом, хлопнув дверью. Галина и Алексей остались стоять посреди улицы в полном смятении. На крыльцо вышла Надежда и с холодной усмешкой произнесла:

— Ну что, теперь вы довольны? Убирайтесь! Даже если в милицию пойдете, вам это не поможет. Девочка вас не простила и никогда не простит.

— Какую ложь ты ей наплела? — прошипел Алексей, сжимая кулаки.

— А вы разве хотели по-хорошему? Не захотели — получите по-плохому. А теперь — проваливайте!

Галина и Алексей решили остаться в селе на несколько дней, поселившись в заброшенном родительском доме, в надежде вымолить прощение у дочери.

И их надежда оправдалась. Рано утром следующего дня в дом вошла Ульяна. Лицо ее было заплакано, а в глазах стояла растерянность.

 

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я сегодня проснулась и услышала, как мой старший брат с женой говорят… Они обсуждали, как же я могу быть дочерью Надежды, если родилась в марте сорок пятого, а их отец вернулся только в мае? И они помнят, как именно ты, мама, вернулась в село со мной на руках, и все всегда считали меня твоей дочерью. Ради всего святого, расскажите мне правду! Я не знаю, кому верить.

— Я расскажу тебе все, — тихо начала Галина. — И ты сможешь переспросить любого старожила в этом селе. Надежда и вправду твоя родная мать, а я — твоя тетя. Она забеременела от другого мужчины, пока ее муж, твой отец, был на фронте. Она ужасно боялась его гнева, того, что он бросит ее. У тебя ведь есть трое старших братьев, все они — сыновья дяди Коли. Надя не могла решиться оставить тебя, вот и предложила мне взять тебя после твоего рождения. Мы уехали на лесопилку, а вернулись уже вместе с тобой.

Все в селе считали тебя моей дочерью, а дядя Коля так до конца своих дней ничего и не узнал. И знаешь… я ни разу не пожалела о своем решении, потому что обрела в тебе самую любимую и лучшую дочь на свете. Надя осталась со своим мужем. А мы уехали, потому что я не могла оставить тебя, а она не могла признаться. Она постоянно приезжала к нам в гости. И вот, когда дядя Коля умер, она решила, что пришло время сказать правду и забрать тебя. Мы были против, мы боялись, что это травмирует тебя. Тогда она… тогда она решилась на ложь и подстерегла тебя у школы…

— Значит… она отказалась от меня тогда… променяла на свое семейное благополучие с другим мужчиной? — медленно, осмысливая услышанное, проговорила Ульяна, и в голосе ее прозвучала не детская горечь.

— Не суди ее слишком строго, дочка. В деревне в одиночку, с четырьмя детьми, было не выжить.

— Но сейчас… сейчас она поступила так подло, так грязно солгала о вас… Мама… папа… я не знаю, что делать… — она разрыдалась, и слезы текли по ее щекам ручьями.

— Поехали домой, — просто сказал Алексей, обнимая обеих своих женщин — жену и дочь. — Поехали домой, к твоим братьям.

Эпилог

Они уехали из села в тот же день. Ульяна так и не смогла простить Надежде ту ложь, которую та посеяла в ее душе, и те горькие слова, что она, ослепленная обманом, сказала своим настоящим родителям.

Спустя два месяца семья переехала в Архангельск, в светлую квартиру с видом на Северную Двину. Они не оставили Надежде нового адреса. У нее был шанс быть рядом с дочерью, видеть, как она растет, делиться с ней радостями и печалями. Но она сама, своим эгоизмом и страхом, разрушила этот хрупкий мост, перекинутый через пропасть лет и обстоятельств.

А в семье Галины и Алексея царили мир и покой. Прошлое осталось там, далеко behind, в маленьком деревеньке, затерявшейся среди бескрайних русских полей. Оно стало горьким, но поучительным уроком, который лишь укрепил их любовь и доказал одну простую истину: настоящая семья — это не просто кровные узы, это те, кто готов быть рядом в беде и радости, кто любит тебя не за что-то, а вопреки всему, и чье сердце навсегда становится твоим настоящим домом. И под бескрайним северным небом, усыпанным мириадами звезд, их семья, скрепленная настоящей любовью и великой жертвой, обрела, наконец, свое тихое, непреходящее счастье.

Тамара вернулась домой притихшая, сняла свой выходной костюм, повесила его на плечики в шифоньер и принялась звонить сыну.

— Привет сынок. Зря ты не приехал на свадьбу друга. Ванюшка Разин молодец, стал женатым человеком, не то, что ты, носишься как молодой козлик. А как невесту свою показал, так мы все и ахнули. Какая же она писанная красавица, ну надо же, ухватил жар-птицу!

Андрей только усмехнулся:

— Невесту ту, случайно не Викой зовут?

— Викой, да. А ты что, её знаешь?

 

— Как не знать. Она же моей бывшей девушкой была. Потому я и не приехал, чтобы не смущать молодых. Вдруг бы невеста у алтаря отказалась замуж идти. Девушки, они такие, манерные. Что я своему другу враг?

Услышав такое, Тамара прижала телефон к уху:

— Что ты такое говоришь, болтун?

— Я вообще-то не вру. Иван в курсе предпочтений Виктории, она ж ходила за мной по пятам, целый год. И как пиявка прилипла. Я от её нытья устал и познакомил её с другом, Ванькой. А она замуж за него пошла, назло мне. Ну и дура, я ей сразу говорил, извини, у меня к тебе чувств нет.

Тамару от услышанного затрясло, она закричала в трубку:

— Ты что сдурел, такую девушку упустил?! Обо мне ты подумал? Я же на этой свадьбе иззавидовалась вся, сердце у меня за тебя болело! Вот бы думаю, такую девушку моему сыну! Что ты натворил! Да здесь у нас полдеревни от зависти трясло, шутка ли, невеста городская прикатила. Это ж как Ванька умудрился, чтобы сердце разбить, самой настоящей коренной горожанке!

Тамара услышала, как сын Андрей рассмеялся:

— Ты что, мать? Это ж надо невидаль какая, городская невеста! Да их тут пруд пруди, а хочешь, и я женюсь?

 

— Хочу! — закричала Тамара.

Она даже глаза зажмурила и затопала ногами.

— Хорошо, жди известия, — сообщил сын.

Тамара опустилась на стул и схватилась рукой за грудь. Что-то ей даже плохо стало.

«Почему у меня такой недальновидный сын?» — подумала она. — «Мне эта Вика так понравилась. У неё личико детское, губки бантиком и одета словно дорогая кукла. А родители у Вики такие приличные хорошие люди, Разиной так повезло с ними породниться. А ведь на их месте могла бы я, Тамара Кувшинова. И Вика называла бы меня мамой. А как бы мне завидовали все! Ну Андрюшка, ну балбес, удружил!»

Но больше всего Тамаре не давали покоя слова новых родственников Ванюши:

— С радостью поможем молодым. И квартиру им справим, и дачу.»

О, как.

Тамара поглядела на свой дом и расстроилась. Вспомнила она о том, как в-одиночку растила сына, как ущемляла себя во всём, лишь бы Андрюшка в достатке жил. Богатства и помощи ждать неоткуда.

 

Вот и сейчас сын до сих пор живёт в студенческом общежитии, хоть и закончил институт и устроился на работу.

Что у сына в голове, почему не видит выгоды? У Андрюши была синица в руке, а он сглупил. Ну ничего, дело наживное. Уж в чём Тамаре повезло, так это в том, что у неё мягкий и послушный сын.

Тамара сыну подскажет, направит мальчика на истинный путь, и в их дом придёт праздник. А невесту лучше выбирать из городских девушек. Оно ведь в городе всяко лучше жить, там больше перспектив.

***

Тамара никогда дома не засиживалась. Чем жизнь в деревне хороша, так это возможностью с утра до ночи ходить в гости ко всем знакомым.

— Макаровна пошли, — заглянула во двор Тамары соседка, — Собирайся скорей. Говорят, из больницы нашу Наталью Кошкину привезли.

Тамара копалась в огороде, подвязывая томаты. Всплеснула руками, ахнула и побежала руки мыть, еле попадая ногами в калоши.

 

— Привезли значит, батюшки мои. Ох не повезло бабоньке, зато — выкарабкалась.

— Живучая. Только парализованная теперь лежит. Все равно сходим навестим, она ведь наша подружка.

Тамара наскоро переоделась в чистое, достала из холодильника два апельсина и гранат и побежала к дому Кошкиных.

Там уже собралось полдеревни. Мужики встали у крыльца в круг, обступили с вопросами Матвея Кошкина, мужа Натальи. Тот вздыхал грустно и крутил головой:

— Дак лежит, не двигается, сил нет. Когда из больницы её выписали, врачи сказали, что может быть, когда-нибудь, и встанет на ноги, чем чёрт не шутит.

Женщины подошли к крыльцу, Тамара поздоровалась с Матвеем.

— Привет Матвей. А сын то ваш где?

Неожиданно Кошкин испугался её вопроса. Он вжал голову в плечи:

— Ромка то? Он мне больше не сын. Отрёкся он от своей семьи.

Тамара ахнула и перекрестилась:

 

— Что ты такое говоришь, Матвей?

Матвей Кошкин ещё больше сгорбил спину. И всех присутствующих словами поразил:

— А как мне к нему относиться? Он мать больную бросил, ради жены. Зазноба его, Кристинка, заявила мне прямо в лицо, чтобы мы дескать, не вздумали на неё рассчитывать. Она таскать горшки и нанимать сиделок для свекрови не будет и Ромку не отпустит. Во как!

Тамара долго осмысливала слова мужчины.

Ромка Кошкин был старше Андрюшки на пять лет, удачно женился на городской женщине. Та хороша собой, умна и работает на хорошей должности. Ромка и сам далеко пошёл, купили квартиру в городе, две машины. И уж совсем неожиданно было услышать, что Ромка стал таким равнодушным.

Тамара двинулась к двери, прошла в дом. Увиденное вызвало в ней приступ слёз: на кровати посреди комнаты лежала хозяйка дома, Наталья. После пережитого инсульта её разбил паралич, она похудела сильно, осунулась, волосы ей коротко состригли.

Ни говорить, ни встать, ни поднять руку Наталья не могла.

 

— Наташк, а ты чего лежишь? — проговорила Тамара. — Мы к тебе каждый день будем ходить, пока не встанешь.

До чего страшно и горько смотреть на больную подругу. А ещё больше Тамаре страшно стало оттого, что у неё самой такой риск инсульта имеется. Помнится, всегда вместе с Наталкой в больницу ходили, чтобы выписать таблетки от давления. И вот такой страшный итог.

Уходила от Кошкиных Тамара, с тяжелым сердцем.

Вечером ей позвонил сын, Андрей.

— Мам, в выходные приеду в гости, жди. И невесту привезу, Аврору.

Тамара выдохнула удивление:

— Кого?..

— Аврору, это имя такое. Аврора Константиновна, мам.

У Тамары не было настроения шутить.

— Сынок. Ты что, воспринял мои пожелания всерьёз? И что, неймётся жениться?

 

— Ну я как-бы не тороплюсь. Это же ты каждый раз просишь невестку. Городскую, заметь. Так вот, Аврора родилась в городе и выросла. У неё даже своя квартира есть. Она очень перспективная, мамуль. Всё как ты и просила.

Тамара покачала головой:

— Нет, Андрюш. Ничего слышать не хочу о городских девках, сын! Они все там холодные и жестокие. У них только деньги и карьера на уме. А живые люди для них пешки!

Андрей был сбит с толку постоянно меняющимся настроением матери.

Всю ночь Тамара пролежала без сна. Она глядела в темноту полными слёз глазами, включала свет, измеряла себе давление и удивлялась высоким цифрам, пила таблетки и опять ревела. А к утру уже была твёрдо уверена в том, что не допустит чтобы сын Андрей, женился на городской девушке.

Нет в городе душевных людей. Настало время задуматься о будущем. Что, если и Тамару настигнет незавидная участь Кошкиной и она тоже сляжет в постель? Станет ли невестка её жалеть, захочет ли смотреть за ней? Не станет ли настраивать Андрея сдать заболевшую мать в учреждение для престарелых?

И вот уже совсем другой настрой, и до новобрачных Разиных ей дела нет.

Следующим днём Тамара пошла в гости к Лысовым.

 

Лысовы эти, жили на краю деревни. Славились эта семья тем, что жили очень дружно, хоть и бедно, у вдовы Ларисы две дочки, Маша и Надя. И три бабули живёт в доме. Хозяйка, Лариса Лысова была рада визиту гостьи, усадила её за стол, скомандовала дочерям подать чай.

Тамара внимательно посмотрела на обеих девушек, мысленно их оценила. Подытожила, что красоты в них никакой нет, фигурами тоже крупные, как и мать. Зато, уважительны и скромны.

Тамара приглядела для Андрюшки «младшенькую». Надежде уже двадцать три, самый подходящий возраст для замужества.

— А я гостинцы принесла, бабулям, — улыбнулась Тамара.

Лариса с дочерьми заботились о трёх старухах.

Одна из них являлась свекровью Ларисы. И несмотря на то, что Лариса давно вдовая, свекровь до сих пор живёт с ней. А кроме неё живут бабушка Ларисы и старая тётка Альбина, седьмая вода на киселе.

 

Лариса сопроводила гостью к старухам. Василиса Павловна спала, укрывшись шалью, в небольшой комнате в кровати. Тамара придирчиво рассмотрела её с ног до головы, подметив всё: и чистые носки на ногах, и аккуратно стриженные ногти, волосы.

Осмотрела комнату, в которой проживали бабушки, запаха никакого почти не почувствовала, в комнате тепло и светло, кровати заправлены чистым постельным бельём.

Вторую бабульку обнаружили в кресле у окна, она читала книгу и еле узнала Тамару.

Выглядела она также сытой и довольной, одета была во всё чистое. Третья бабулька гуляла во дворе, сидела там на лавочке под яблоней. Тамару она обняла, поговорила с ней. Поговорив, гостья убедилась в том, что женщина довольна своей жизнью здесь.

После увиденного Тамара зауважала Лысовых и кинулась в другую крайность, она решила сына женить на Наде.

**

После того как Тамара Кувшинова покинула гостеприимный дом Лысовых, Лариса вышла к дочерям и шепнула им:

— Видали? Сватать вас пришли. Только не знаю, кого из вас обеих попросят, склоняюсь к мысли, что заберут Надю. Потому что сыну Кувшиновой двадцать три года. А Машка у нас постарше на пару лет. Так что ты Надюш, счастье своё не прохлопай ресницами и гляди в оба.

Две сестры посмотрели друг на друга.

На лице Нади разлился румянец.

Едва мать вышла из дома, Маша кинулась на сестру:

 

— Чего улыбаешься, гадина? Почему думаешь, что он выберет тебя, а не меня?!

…Из дома Лысовых выбежала Надежда, за ней гналась со всех ног Мария, размахивая шваброй в руках. Надя бежала босиком, в чём была, она громко кричала, сестра загнала её в огород и захлопнула калитку за ней.

— Вот и сиди там, змея! Только попробуй высунуться!

**

Андрей приехал на выходные помогать с огородами. Как мать и велела, о городских девушках он напрочь забыл. Да и положа руку на сердце, он не горел желанием жениться.

— Мам, я решил, что ну их, этих девок. Ну не хочу я жениться. Мне всего двадцать три и я — молод и хочу пожить один.

Тамара головой кивнула:

— Молодец, сын. А теперь держи, — сунула она ему в руку коробку.

— Что это? — взвесил он её в руке. — Тяжеленькая.

— Это подарки для невесты.

— Какой ещё невесты?

Сын был огорошен известием о новой блажи матери, Надежде Лысовой.

— Надька?! Да на кой она сдалась? — поразился он.

— Не спорь со мной. Я сказала Надька, значит, Надька.

 

Андрей предпочёл с матерью не спорить и шёл следом до дома Лысовых. А там был настоящий предсвадебный переполох, дым стоял коромыслом. «Невеста» с небольшим фингалом на лице вышла к гостям подавать чай.

А потом были разговоры до самой темноты, и выгнали на прогулку Надю с Андреем, потом Тамара отлучилась на минутку, чтобы подслушать разговор сына с будущей невестой.

— Надюш, у меня мать такая предприимчивая, ты на неё не смотри, — услышала Тамара оправдания Андрея. — Она замучила меня своими капризами. То просит учиться и семью не заводить, то вдруг говорит, что хочет невестку из города. Я давно уже к её заскокам привык. И знаю, что она загорается как спичка, а потом так же быстро тухнет. Так что я живу с ней как на вулкане, и отношусь с юмором. Всё равно будет всё так, как я сам хочу. Вот она вбила в голову, что я должен на тебе жениться. Ты мне скажи, тебе так охота замуж?

— Нет, — после небольшой паузы ответила Надя. — Я бы вообще хотела свободной быть. Но меня мать никуда не отпускает. Мне бы уехать подальше из дома, чтобы не видеть больше мамку, сестру и старух, за которыми мне приходится ухаживать.

— А чего у вас так много бабушек?

— Да, это у мамы такой «бизнес». Она тащит домой одиноких старушек, чтобы досматривать за ними, ради возможности получать их пенсии. Ты бы знал, как я хочу сбежать куда глаза глядят, пусть мать сама смотрит за своими бабушками. А то озадачила ими нас с Машкой, а сама только пользуется деньгами.

— Слушай, Надь, — после минутного молчания заявил Андрей. — Я могу тебе помочь. Ты свои вещи собери и поехали со мной в город. У меня там куча знакомых есть, найдут тебе быстренько работу и жильё на первое время.

— Я от такой помощи не откажусь, — согласилась Надя.

— Значит, договорились. Только давай сразу обговорим: ничего личного. Я жениться на тебе не хочу и не буду, не питай ложных иллюзий. И вообще забудь, что тебе мама моя наплела.

***

Тамара вернулась домой притихшая. После подслушанного разговора молодых, она долго приходила в себя. Вот те на, и Надюша то оказывается, устала от старух, не получится из неё сиделки, и у сына оказывается, сложилось своё мнение относительно матери. Пришлось срочно вызывать Андрея на разговор, после чего мать и сын расставили все точки над «и».

— Ну с чего ты взяла, мам, что у тебя будет инсульт? — удивлялся сын. — И почему, по-твоему, невесту мне должна выбирать ты, исходя из собственных своих запросов. А ничего что я хочу иметь возможность самостоятельно выбирать, как и с кем мне жить? И почему ты думаешь, что я тебя брошу на плечи жены?

У Тамары задрожали губы:

— Наверное ты прав, сын. Я такая впечатлительная. Все ситуации, которые вижу у других, зачем-то примеряю на себя.

— А давай вместе завтра в город поедем, — предложил Андрей. — Хватит сидеть киснуть на одном месте, хоть развеешься.

Тамара согласилась на всё, подумав о том, что Андрюша повзрослел. И пора бы уже считаться с его мнением.

Надя Лысова уехала в город, пожила там и вернулась домой к матери, рассудив, что жить одной тяжелее, хоть и вольно. К Кошкиным приехал сын. Один приехал, без жены. Говорят, разводиться собрался и делить имущество. Мать его, Наталка начала садиться в постели и немного говорить, это вселяло надежду в её мужчин. Потом Рому часто видели у дома Лысовых, он присматривался к Марии.