NEWS 2SWEET

Вот это был, конечно, Новый год. Ольга его потом вспоминала, как очень плохую, очень злую сказку, где она оказалась не Золушкой, а какой-то ненужной, пыльной вещью, которую забыли вынести из дома.

Праздновали, как водится, у Галины Петровны. Шикарный стол, накрытый так, что под тяжестью салатов гнулась столешница — это свекровь умела. И Ольга умела: готовила, таскала, мыла, делала вид, что обожает оливье, хотя ей уже эти семейные сборища вот где сидели — на уровне горла.

Дима, ее муж, уже сидел довольный. Ну, Димочка — он что? Ему тепло, светло, мама рядом, жена красивая, дочка под боком. Идиллия, понимаешь ли. А то, что его мамаша сверлит Ольгу взглядом, полным яда, и что Ольга за столом, как на экзамене — это он не замечает. Глаза у него, по-моему, настроены на режим «только позитив».

И вот, наступил момент Х. Бой курантов прошел, шампанское выпито, и Галина Петровна, сияющая, как начищенный медный таз, начала церемонию вручения.

— Ну что, детки мои! — голос у нее, как колокол. — Счастья, здоровья! И, конечно, без подарков никуда!

Она начала с Димки. Ему — дорогие часы. «Ты же у меня голова семьи, Димулечка! Должен выглядеть солидно!» Дима светился, поцеловал маму.

Потом очередь старшего сына и его жены. Ирочка, эталонная невестка, получила золотые серьги. «Ирочка, ты у меня не просто невестка, ты моя доченька! Настоящая кровная семья!» Галина Петровна обняла Ирочку с такой любовью, что у Ольги аж зубы свело.

Машенька получила огромную коробку «Лего». Маша счастлива.

Ольга ждала. Стояла наготове, улыбалась. Она Диме купила набор для бритья — он хотел. Свекрови — дорогую скатерть с вышивкой, о которой та давно говорила.

Галина Петровна, раздав всем пакеты, вдруг замерла. Все глаза — на ней. Она медленно повернулась к Ольге. Ее взгляд — как лед, и в нем никакого праздника.

— Оля? Ты стоишь тут, как сторож… Что? Ждешь чего-то? — спросила она, а в голосе насмешка.

Ольга попыталась сохранить лицо.

— Галина Петровна, ну, конечно, жду! — нервно хихикнула она.

И тут свекровь сделала то, что сломало Ольгу. Она поставила на стол свой пустой бокал, поправила прическу и сказала громогласно, чтобы слышал каждый, кто сидел за этим проклятым столом:

— А тебе, Оленька, подарков не будет. И нечего тут ждать.

Наступила тишина. Такая, что слышно, как пузырьки в шампанском лопаются. Дима начал кашлять, изображая, что подавился оливье.

Ольга почувствовала, что в нее будто бы нож воткнули, да не один раз, а целую связку.

— Простите, Галина Петровна? Я не поняла… — еле выдавила она.

Свекровь наслаждалась моментом.
 

— А что тут понимать-то, Оля? Ты мне — никто. Ты просто жена Димочки, ты не кровная семья. А это праздник для моих родных, для нас. Вот Ирочка — другое дело. Она доченька мне. А ты… ты просто с нами живешь. Я на тебя тратиться не обязана. Невестка — это не родня.

Этот удар. Он был, понимаете, прямо в солнечное сплетение. Ольга почувствовала, что ее щеки горят, а слезы — они уже там, внутри, под глазами, давят. Дима наконец-то очнулся.

— Мам! Ну что ты говоришь такое?! — он попытался засмеяться, свести все к шутке. — Ты что, опять чудишь?

— Я? Чудю? — Галина Петровна надула губы. — А что, я не права? Дима, тебе что, стыдно, что я правду говорю?

И тут Ольга посмотрела на мужа. Он был бледный. Он не встал, не взял ее за руку, не сказал: «Мама, или извинись, или мы уходим». Он сидел, скукожившись, и умоляюще смотрел на свою маму. Пассивность. Вот слово, которое в тот момент Ольга возненавидела.

Именно этот его взгляд, эта трусость, стала последней каплей. Оля почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Как будто лопнула тонкая, долго державшаяся резинка.

Она выпрямилась. Надела на лицо самую холодную, мраморную улыбку. И произнесла, глядя прямо в эти злые, сытые глаза свекрови:

— Как интересно, Галина Петровна. То есть я, которая накрывала этот стол, мыла посуду, покупала вам скатерть — она лежит на диване в прихожей, кстати, очень дорогая! — я никто? А скатерть родная, да?

Свекровь опешила. Никогда Ольга ей так не отвечала. Дима, наконец-то, поднялся.

— Оля! Прекрати! — прошипел он.

Ольга проигнорировала его.

— Вы говорите, что я не кровная, и поэтому я вам чужая. Хорошо. Я это запомнила. А теперь послушайте, что будет дальше.

Ольга выпрямилась. Мраморная улыбка сошла с ее лица, оставив только лед. Она даже не смотрела на Диму, который пытался сделать вид, что его тут нет, что он просто — мебель.

— Вы говорите, что я чужая, Галина Петровна? — Голос Ольги был тихий, но от этой тишины у всех в ушах звенело, как от разбитого стекла. — Вы говорите, что я никто? Прекрасно.

Она сделала два шага к прихожей. Гости сидели, как замороженные. Ирочка, эта идеальная невестка, даже перестала жевать своего лосося.

Ольга вернулась с огромным, тяжелым пакетом, который она принесла полчаса назад. В нем лежала та самая скатерть, настоящая льняная, с ручной вышивкой, которую свекровь высматривала в магазине почти год. Дорогая, чертовски дорогая вещь.

Она подошла к столу и положила пакет на столешницу.

— Вот она, Галина Петровна. Ваша скатерть. Я потратила на нее три зарплаты. Это был мой подарок родному человеку. Но раз я вам никто, то и мое ничто вам не нужно.

Галина Петровна, наконец, вернула дар речи. Она ощетинилась, как ежик.

— Ты что такое творишь, Ольга?! Как ты смеешь…

Но Ольга не дала ей договорить. Она разорвала пакет — мощный, резкий звук — и вытащила эту прекрасную, тяжелую ткань.

— Я творю справедливость, Галина Петровна, — Ольга подошла к мусорному ведру, которое стояло возле холодильника, — чтобы вы точно знали, сколько стоят ваши слова.

Она сжала в руках эту дорогую, белоснежную ткань, символ ее попыток стать «своей», и резко швырнула ее в ведро. Прямо поверх огрызков и оберток.

— Вот, — сказала она. — Это вам за то, что я никто. Чужая скатерть — чужому человеку.

***

На кухне воцарился хаос тишины. Свекровь открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Ее лицо из багрового стало зеленым. Это был не просто выброшенный подарок — это было публичное унижение, да еще и дорогостоящее.

Дима, наконец, ожил. Он вскочил, как ошпаренный.

— Оля! ТЫ С УМА СОШЛА?! — Он схватил ее за руку. — Ты же… это же деньги! Моя мама! Это НЕ ВЕЖЛИВО!

Ольга резко выдернула руку. Наконец-то, он проявил эмоцию. Жаль, что эта эмоция — злость на нее, а не защита.

— Деньги? Ты о деньгах сейчас думаешь, Дим?! — Ольга смотрела ему прямо в глаза. — Она сказала мне, что я никто! Перед всеми! И ты сидел, как истукан, боясь ее! Ты думаешь о скатерти, когда твою жену, мать твоей дочери, при всех унижают?!

Ольга повернулась к свекрови, которая уже начала рыдать в стиле:

— Ой, что же это делается!

— А теперь, Галина Петровна, я дам вам возможность исправить своего сына, — Ольга говорила громко и четко. Это был ультиматум.

— Дима, — она повернулась к мужу. — У нас есть ровно три минуты, пока я собираю Машу, чтобы ты подошел к своей маме и сказал: «Мама, ты была абсолютно неправа. Ты обидела мою жену. Извинись перед ней немедленно, иначе мы уходим и на порог твоего дома больше ни ногой».

Ольга подняла свой телефон.

— У тебя три минуты, Дим. Ровно. Иначе, ты остаешься здесь навсегда. И тогда ты будешь кровным сыном, а я буду никем, которая ушла с твоей дочерью.

Сказала. И пошла в комнату к Маше, не оглядываясь.

***

Эти три минуты были самыми долгими в жизни Димы. Он стоял посреди гостиной, как на распутье. С одной стороны — мама, ее слезы, ее власть. С другой — Ольга, ее гнев, ее угроза.

Гости молчали. Старший брат Димы, Серега, тихонько сказал: — Ну, Димка, ты попал.

Галина Петровна, увидав, что сын сомневается, тут же подскочила к нему, схватила за рукав и начала шипеть:

— Не смей, сынок! Она манипулирует! Она хочет разрушить нашу семью! Она…

— Мама, перестань! — Дима резко отдернул руку. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой собиралась Ольга. Он хорошо знал ее. Она не шутит.

Ольга вышла с дочерью, одетой в пальто. Машенька, не понимая драмы, просто держала свой пакет с «Лего».

Ольга не стала говорить. Она просто подняла руку и показала на часы: Время вышло.

Дима вздохнул. Он подошел к матери. Открыл рот, чтобы произнести важные, решающие слова.

***

Ольга стояла в дверях, держа Машеньку за руку. Время вышло.

Ее взгляд был холоден, как зимнее стекло. Она не моргала. Она смотрела на мужа, и в этом взгляде было одно слово: Выбирай.

Дима стоял между матерью, которая давила на него слезами и истерикой, и женой, которая давила правдой и молчанием. Он видел осуждение в глазах брата и ужас в глазах гостей.

И в этот момент — что-то в нем сломалось. Но не в худшую сторону, а наоборот. Сработал триггер. Он представил, что Ольга сейчас уйдет, навсегда. Что он останется здесь, в этой душной, пропитанной манипуляцией атмосфере, один на один с мамой. И это стало для него страшнее, чем ее гнев.

— Мама… — Дима сделал шаг назад от Галины Петровны.

— Ты не должен, сыночек! Она тебя шантажирует! — зашипела свекровь, хватая его за пиджак.

Но Дима уже не слушал. Он посмотрел на Ольгу, потом на мать. И вдруг, он взорвался.

— Хватит! Я сказал — ХВАТИТ!

Его крик был такой силы, что даже Машенька вздрогнула. Гости вжались в стулья. Галина Петровна отпустила его.

— Я сыт по горло! — Дима говорил не просто громко, он кричал, выплескивая тридцать лет подавленной злости. — Сыт по горло твоими вечными упреками! Твоими сравнениями! Твоей идеальной Ирочкой! Ты постоянно унижаешь мою жену! МОЮ ЖЕНУ! И ты называешь ее никем?!

Он трясся от ярости. Он впервые в жизни напал на свою мать.

— Я люблю Ольгу! Она родила мне дочь! Она — это моя СЕМЬЯ! Не ты, мама! Ты — моя родня, да, но семья — это Оля и Маша! И я устал, слышишь?! Устал от твоей крови, которая важнее всего остального! Я выбираю свободу!

Он подошел к мусорному ведру, схватил ту дорогую скатерть, которую Ольга выбросила, и швырнул ее обратно в мусорное ведро.

— Она права! — Он посмотрел на мать. — Скатерть тебе не нужна! Тебе нужна власть! Ты хочешь, чтобы мы все тут ползали перед тобой!

Галина Петровна стояла, как статуя. Эта реакция Димы была для нее непредвиденной. Ее система рушилась.

Ольга смотрела на него. В ее глазах не было злорадства — только шок и, впервые за долгое время, надежда.

Дима подошел к Ольге. Он взял ее лицо в ладони, повернулся к гостям и к матери.

— Я ухожу. С Ольгой и Машей. Мы больше не приедем сюда, пока моя жена не получит от тебя искреннего извинения. Не «за скатерть», а за то, что ты назвала ее никем.

Он повернулся и, ни секунды не медля, взял Машеньку на руки.

— Пошли, любимая. Пошли домой.

Они вышли. Ольга втянула в легкие этот морозный, новогодний воздух — он казался ей чистым кислородом. Она чувствовала, что с ее плеч свалился огромный камень под названием «должна терпеть».

***

А что Галина Петровна?

Когда дверь за ними захлопнулась, она издала какой-то странный, булькающий звук и… повалилась на пол. Классическая, отработанная манипуляция — обморок!

Ирочка и Серега бросились к ней, а Дима и Ольга уже ехали в такси.

Ольга прижалась к мужу. Он держал ее крепко.

— Ты… ты правда так думаешь? Что я… важнее? — прошептала она.

Дима поцеловал ее в макушку.

— Ты не важнее, Оля. Ты — моя. А я тебя не защищал. Это моя самая большая ошибка. С этого дня — никому не позволю тебя унижать. Никому.

Ольга впервые почувствовала себя защищенной по-настоящему. Не просто словами, а действием. Она понимала, что это только начало очень долгого пути по установлению границ, но первый, самый сложный шаг сделан. Она не промолчала, и муж встал на ее сторону.

А Галина Петровна? Пусть полежит. Ей полезно. Пусть почувствует, что такое потерять контроль над своей «кровной» семьей.

Времена разные, а жизнь одна, — глубокомысленно сказал Илья.
Его обнаружили на крыльце, деревянные ступеньки которого еще летом были старательно покрашены. Осенним утром, ранним-ранешенько, завхоз, тетя Галя, наткнулась на сверток.

– Мальчик, – едва слышно проговорила воспитательница Марина Ильинична, – совсем крошечный… кто же тебя так оставил…

– Что ж, буду звонить в дом малютки, – вздохнув, произнесла директор, бросив взгляд на малыша.

Хотя детей так не часто подбрасывают, душа всё равно не может смириться с этим – тяжело, как ни крути.

– Узнать бы, кто он, – сквозь слезы прошептала Марина Ильинична.

– Размечталась, – с горькой усмешкой ответила тетя Галя, – тут следа давно и нет, ищи теперь в поле ветер.

– Может, поспрашиваем, городок у нас небольшой…

– А может это вообще не наши, может кто заезжий… всю округу теперь опрашивать?

Но попытки разобраться в этой истории в далеком 1968 году не дали никаких результатов. И документы собирали, и людей расспрашивали, но так и не нашли никакой зацепки – словно малыш с небес свалился, оставленный на пороге местного детского дома.

Три года спустя мальчика перевели из дома малютки обратно в тот самый детский дом, где его когда-то нашли, теперь под фамилией Ваня Соколов. Почему и кто дал ему это имя, Марина Ильинична так и не узнала. Мальчик смотрел на всех с любопытством, широко распахнутыми карими глазами, удивленно хлопая длинными ресницами. Его светлые волосы заметно отросли, и первым делом воспитательница решила подстричь его покороче.

– Ничего, Ванечка, может, ты у нас долго не задержишься, вдруг найдутся тебе родители.

Но почему-то усыновить Ваню не торопились. Так бывает: не складывается. Даже двум братишкам-двойняшкам быстро нашлись родители, а Ване уже пять лет исполнилось, а он все в детском доме.

Когда Ваня пошел в школу, то вместе с первыми буквами и стихами пришло понимание того, что у некоторых сверстников находятся родители, а у него – нет.

А еще по праздникам или в выходной приезжали бабушки или другие родственники, подкармливая своих, оставленных в детдоме деток вкусностями, и они (дети), шурша обертками, взахлеб рассказывали, кто к ним приезжал из родственников. Даже непутевым мамочкам дети были несказанно рады, прижимаясь к ним и заглядывая в глаза, в надежде, что заберут домой.

И только к Ване никто и никогда не приходил.

– Безродный, — вздохнув, говорила завхоз тетя Галя. – Надо же так, никаких следов, откуда привезли и кто подбросил…

Марина Ильинична, жалея мальчишку, приносила иногда гостинцы, особенно по праздникам, когда родственники приезжали к детям. Тогда и передавала Ване печенье с конфетами, или фруктами. И воспитатель не скрывала, что гостинцы от нее, а мальчишка с пониманием смотрел, и с гордостью нес подарки, ощущая, что он почти как все.

У Марины Ильиничны давно была семья и двое детей. Она сразу знала, что работая здесь, не будет усыновлять или удочерять, как бы ни запал ребенок в душу. Они так с мужем решили. Но в заботе и в душевности отказать не могла, проявляя любовь, а иногда и строгость.

И все равно многие звали ее мамой. И не только ее. Не имея возможности произносить это простое слово из четырех букв, чтобы обратиться к близкому человеку, они называли своих воспитателей, нянечек, и тем самым хоть как-то компенсировали естественную потребность в родителях.

Вот и Ванечка звал мамой Марину Ильиничну, и уже смирился, что у него нет родителей, и вряд ли когда-то будут, — четырнадцать ему уже.

С самыми отчаянными детдомовцами он совершал налеты на огороды местных жителей, тормоша ранетку и собирая огурцы за пазуху, а потом им влетало, как говорила тетя Галя, по первое число.

Теперь уже ершистого Ванечку могла вразумить только Марина Ильинична. Он опускал голову, когда она стыдила его, отчитывала и призывала взяться за ум. А сама в душе понимала, что есть у парнишки затаенная обида, что никто не взял в семью, что родственников нет, или, может быть, есть, да они не знают про него, или не хотят знать.

– Я хочу, чтобы ты человеком стал,- внушала воспитатель.

– А зачем? – Ванечка поднимал на нее взгляд своих теплых карих глаз, и вопрос его звучал как-то равнодушно. – Все равно безродный…

– Это кто тебе сказал?

– А что – не так что ли?

– Ты вот что, сначала восьмой класс закончи, в училище поступи, профессию получи, а потом уже распоряжайся своей жизнью, потом сам решишь, захочешь ли ты безродным остаться или род свой строить…

– А как это – род свой строить?

– А это когда семья своя… у тебя она с нуля, считай что будет, так что ответственность на тебе, Ваня, большая.

Может быть, благодаря неравнодушным нравоучениям Марины Ильиничны Ванечка окончил восемь классов, поступил в училище, и в восемнадцать получил крохотную комнату в общежитии от завода, на который устроился слесарем.
 

Тогда и открылся новый талант парня: виртуозно играть на гитаре.

– Спой, Ванечка, — просили ребята с соседней комнаты. И Ванечка, сначала неуверенно, а потом смелее начинал петь про «Завируху» и про то, что «такого снегопада не знали здешние места».

Потом детский дом стал приглашать выступить на праздниках, а после концерта окружив, просили спеть еще.

Песня помогла ему и в армии, когда в минуты отдыха, напевал «про солдата, который идет по городу». И вообще, с песней ему как-то легче стало жить.

В Аллу он влюбился сразу, как только отслужил. Вернулся в городок, в котором вырос, и на другой день, на танцах, заметил девушку в синем платье. Уже потом, когда познакомились, она призналась, что тоже сразу заметила его, но делала вид, что не видит.

Весенними вечерами они гуляли по улицам города, и Ванечка, обычно, прихватывал гитару, находил свободную скамейку и всю ночь готов был петь Алле репертуар любого советского певца. Но больше всего ему и Алле нравились лирические песни.

Он много рассказывал про армию, про свою работу и совершенно ничего про детский дом. Он вообще боялся заводить этот разговор.

– А почему ты в общежитии живешь? – спросила Алла.

Ванечка сразу сжал губы, не торопясь с ответом.

– Разве ты не местный?

– Почему? Местный я, здесь вырос.

Девушка не сводила с него глаз, и он понял, что она ждет ответ. И сейчас, может, настал момент истины, и от того, что он скажет, зависит его дальнейшая жизнь. Он знал, что раньше ребята привирали о своей жизни, придумывая благородные причины, по которым от них отказались. И такой соблазн возник и у Ванечки. Именно сейчас рассказать красивую историю про свою судьбу, тронуть сердце девушки, восхитить ее…

Ванечка молчал.

– Детдомовский я, — наконец сказал он, и это признание далось ему с трудом.

– Так ты из нашего местного детдома?

– Ну да, вырос там.

– А родители? А родственники?

– Не знаю. Меня подбросили…

– Как это? – испуганно спросила девушка.

Он стоял перед ней, любуясь ее лицом, ее светлыми волосами, собранными в хвостик, ее челкой, ровно подстриженной, и словно прощался с ней. Когда был маленьким, приходили семейные пары, смотрели на него, и ему казалось, что его скоро заберут домой. Но время шло, а за ним никто не приходил…

И сейчас он испытывал знакомое чувство: теперь Алла знает все и попросту повернутся и уйдет от него. Навсегда уйдет.

– Ну, вот так со мной случилось. Говорят, я безродный, ну, в общем, родителей нет, точнее они есть, только неизвестно, кто они и где они. Короче, не знаю… мне теперь остается свой род строить. Алла, я тебя всю жизнь любить буду…останься со мной…

Она осталась с ним, хотя и была обескуражена историей его рождения. Но это сначала. А потом привыкла, как будто и не было ей дела, кто его родители.

Они гуляли летними ночами, мечтая о будущем. Ванечка строил планы о семье, и от того внутри было легкое подрагивание, ведь у него никогда не было семьи, он вообще не знал, как это – жить в семье.

– Заходи, Люба, как раз новость узнаешь. – Надежда Павловна, мама Аллы, встретила старшую сестру Людмилу. – Аллочка-то у меня, замуж собралась.

– За кого?

– А ты у нее спроси, огорошила меня с утра, сижу и в себя прийти не могу.

– Мам, ну ты хоть бы взглянула на него, Ваня хороший.

– А и правда, сестра, ты чего в штыки сразу? – удивилась Людмила. – Девке двадцатый год, пора вроде…

– Так у жениха родителей нет. И неизвестно, кто они… безродный жених-то, — сообщила Надежда.

Людмила с испугом взглянула на племянницу. – Парней разве не было? Правда, Аллочка, может, повременишь, найдется тебе еще парень…

Алла повернулась и стала смотреть в окно, поняв, что теперь и тетя Людмила на стороне матери.

Следом за Людмилой пришел старший брат ее покойного отца. – Чего такие смурные? – спросил он с порога.

– Проходи, Илья, ты теперь Аллочке моей, считай что, за отца, вразуми ее… замуж собралась.

– Ну, так и что? Раз единственная дочка, так и замуж ей не надо выходить?

– Надо! Только за кого? С безродным связалась… вот я и против.

Илья сел на стул, закинув ногу на ногу, привычным движением пригладил усы. – Ну а сам-то парень как… путный хоть?

– Путный, дядя Илья, путный, — затараторила Алла, — скажи ты ей, пусть хоть познакомится, он хороший…

– Не буду я знакомиться, — сразу сказала Надежда, — против я. — Да и Людмила против, и ты, Илья, поддержи нас, вразуми девку… был бы Миша жив, также бы сказал.

Илья кашлянул осторожно, словно требовалось горло прочистить. – Ну как знать, может Мишка тоже самое сказал бы: взглянуть на парня.

– Брось ты, Илья, не придумывай, лучше поддержи меня… не хочу, чтобы замуж за безродного выходила, мало ли у нас парней, найдется еще.

Илья снова кашлянул. – Ну, так-то – да, мать твоя, Аллочка, права. Но с другой стороны, если войну взять, так сколь людей потерянных было, считай что безродных… а выросли, людьми стали…

– Ну, так то война, — возразила Надежда,- чего сравнивать времена.

– Времена разные, а жизнь одна, — глубокомысленно сказал Илья. – Взглянуть-то можно на парня…

– Не собираюсь на него смотреть,- решительно заявила Надежда, и Людмила поддержала ее.

– Ваня, ты ворон считать будешь или работать? – спросил бригадир дядя Петя. – Какой-то ты сегодня несобранный… чего случилось?

– Да так, нормально все.

– А ему невесту не отдают! – Ляпнул Серега Сидоров.

Дядя Петя ничего не сказал, а в перерыве, участливые мужики уже раздавали советы. – Да укради ты ее, — сказал тот же Сидоров.

– Молчи, за умного сойдешь, — сказал дядя Петя, — с такими советами и врагов не надо. — Он подошел к Ване, хлопнул по плечу. – Раз ее мамка не желает с тобой знакомиться, значит надо мамку покорить, как вершину Казбек.

– Ты чего, дядь Петя? Ты о чем это?

– Да не пугайся так, я же не предлагаю тебе на мамке жениться… я тебе предлагаю расположить ее к себе.

– Как расположить, если она видеть меня не хочет? Легче Аллу уговорить уехать вместе…

– Это успеется, ты все же попробуй с будущей тещей договориться.

– Как?

– Да вон хоть на гитаре ей сыграй, ты же поешь, как Магомаев…

– Да, ладно, скажете тоже…

– Ну ладно, чуть слабее Магомаева… а все равно попробуй…

– А как? Где?

– Возле ее дома… ну, например, «Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою» — напел бригадир, хоть и не обладал вокальными данными.

Серега Сидоров стал хохотать, схватившись за живот: — Вот это картина! «Милая» — к теще значит…

– Правда, дядь Петя, как-то нагло будет, — смутился Ванечка.

– Я тебе, Ваня, совет дал, а уж какую песню петь, сам выбирай.

Хорошо, что Алла жила на втором этаже, если бы на пятом, то пришлось бы на весь двор гитарой бренчать.

Ванечка, касаясь струн, не без волнения, уставился на окна Аллы, приготовив репертуар Юрия Антонова. Уже было девять вечера – то самое время, когда все дома, но еще не легли спать.

– Алла, иди сюда! – Надежда вышла на балкон, услышав молодой приятный голос. – Это твой ухажер? – строго спросила она.

– Мам, это Ваня, но я, честное слово не знала, что он придет. Я сейчас выйду…

– Сиди! Я вот лучше милицию вызову, чтобы не горланил под балконом.

Ваня как будто почувствовал, что говорят о нем… вдруг запел совсем не то, что приготовил:

«Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою». – Голос Вани полетел по двору, как птица, вызвав любопытство у соседей.

– Ах ты, паразит, — Надежда, забыв про милицию, вцепилась взглядом в нарушителя тишины. А он продолжал петь, да с таким чувством, будто эта песня была у него последней.

– Это ты ему сказала? – спросила она Аллу.

– Что сказала?

– Не прикидывайся, — строго одернула Надежда, — все ты знаешь. Это ты сказала, что папка твой покойный песню эту мне пел по молодости…

– Мам, да я и не знала, первый раз слышу, чтобы папа тебе этот романс пел.

– Разве я не говорила?

– Нет, конечно.

– Надежда Павловна, здравствуйте! – Крикнул Ванечка, набравшись смелости. – Какую вам песню спеть? Заказывайте! Или может вместе споем?

– Вот же, наглец, весь дом поднимет, — она повернулась к дочери, — зови этого безродного, пусть поднимется, посмотрю, что это за «соловей»…

Прошло уже больше тридцати лет с тех пор. Иван Петрович давно изменился: из стройного юноши он превратился в мужчину с солидными формами. Алла шутит, что это всё пироги тещи, на которых он «раздался». Волос на голове теперь заметно меньше, но его голос остался прежним — мягким и теплым, обволакивающим каждого, кто его слышит.

Они давно обменяли тесную квартиру тещи на собственный дом. Иван Петрович своими руками пристроил к нему террасу, построил баню, разбил огород и посадил сад. Здесь, на веранде, семья теперь собирается по вечерам.

Сын Соколовых давно вырос, завел свою семью и иногда «сбрасывает» на выходные внука, что радует не только бабушку и дедушку, но и прабабушку Надю.

В саду, который Иван сажал вместе с сыном, теперь подрастают деревья, и он уже привлекает внука к этому делу. «Данилка, смотри, это твое деревце, — говорил он внуку, — ты будешь расти, и оно тоже. А потом твои дети деревья сажать будут».

Теща, несмотря на возраст, остается главой семьи. Она все еще командует зятем: «Ваня, убери-ка лестницу, чего она тут стоит».

«Да, мам, сейчас уберу, минутку», — послушно отвечает он и сразу принимается за дело.

Особое удовольствие Ивану доставляет называть ее «мамой». В этих словах — вся его нерастраченная сыновняя любовь и забота, которые он щедро дарит жене и тёще.

А Надежда Павловна в это время суетится на кухне, накрывая на стол его любимые блюда. Когда ужин закончен, Иван берет в руки гитару, и все ждут, когда она попросит исполнить её любимый романс.

«Ми-иилая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою».

— Каждое движение отнимало последние силы, — Никита чувствовал, как свинцовые волны слабости накатывают на сознание. Попытка повернуть голову обернулась мучительной неудачей — мышцы шеи будто вросли в подушку. От беспомощности веки сами сомкнулись, выпустив на свободу рои воспоминаний…

Возвращаясь с работы в тот роковой день, он уже сворачивал во двор, когда заметил машину Ники. Как всегда в разговоре по телефону, она бросила авто посреди проезда, игнорируя сигналы и проклятия водителей. Он лишь вздохнул, радуясь малолюдности территории.

Уже направляя машину к парковочному карману, он вдруг заметил мчащийся микроавтобус. Транспортное средство петляло между рядами как раненый зверь, вынуждая машины шарахаться к обочинам. Холодный пот выступил на спине Никиты — стало ясно, что водитель не собирается тормозить перед Никиной иномаркой.

— Тормози! — он бил кулаком по клаксону, но жена продолжала смеяться в трубку, махая свободной рукой.

Секунды сжимались пружиной. Даже если вклиниться между автобусом и её машиной, удар о бетонную стену неминуем. В последний миг он вдавил педаль в пол, направив бампер в бок фургона. Последнее воспоминание — опрокидывающаяся махина и обжигающее облегчение. Затем — бездонная чернота.

Придя в себя, он зажмурился от яркого света ламп. Сквозь туман услышал всхлипывания Ники:
— Никитушка, как ты мог?

— Фургон… направлялся… прямо на тебя… — слова вырывались хриплыми обрывками.

Она отпрянула, взгляд стал ледяным:
— Сумасшедший! Он бы свернул!

Он притворился спящим, пока жена топотала каблуками по коридору. Две недели в больнице превратились в кошмар наяву. Загадочные уколы вызывали покалывания в ногах, но контролировать конечности было невозможно. Хирург избегал встречи с глазами:
— Терпение. Всё идёт по плану.

Случайно подслушанный разговор с врачом взорвал последние надежды:
— Шансы на восстановление?… — голос Ники дрожал.

— Требуется стечение сотни факторов. Почти чудо, — ответ повис тяжёлым колоколом.

— Значит, мне теперь нянькать овощ? — истерика прозвучала громче слов.

Никита сжал простыни, осознав правду: ноги больше не подчинятся. Деревенский паренёк, сбежавший от матери и невесты Лены в город, теперь стал узником четырёх стен. Ника, влюблённая в его стабильность и доходы, превратилась в чужого человека.

Выписка стала новым ударом. Он отказывался от коляски, часами уставившись в трещину на стене. Когда нарядная Ника появилась с санитарами, он хрипло засмеялся:
— Вези прямиком на погост. Сэкономишь на такси.

Через зеркало заднего вида она бросила взгляд, полный досады и страха. Ответа не последовало.

— Никит, прошу, выслушай без эмоций. — Голос Ники звучал, будто она диктовалa инструкцию. — Жизнь, о которой я грезила, не совместима с твоим… положением. Выбор спасти меня был твоим. Мой выбор — не хоронить себя заживо. Город, квартира — тебе там больше нет места. Развод оформлять не стану, возможно, буду навещать. Фирму возьму под контроль — знаю все тонкости. Надеюсь, обойдёмся без истерик.

Он стиснул подлокотники кресла, кивнув едва заметно.

— Куда… везёшь? — спросил хрипло, отводя взгляд от её маникюра, блестевшего в солнечном зайчике.

— К матери. — Она щёлкнула замком сумочки, доставая зеркальце. — Пусть ухаживает.

— Мама в курсе? — он впился взглядом в её затылок.

— Мы с ней на ножах. Сама понимаешь. — Плечи её дёрнулись враздра́з.

— Она даже не знает о катастрофе! — голос его сорвался. — Это удар для неё!

Ника прикусила губу, вдавив педаль. Он сжал в руке телефон — набрать родной номер так и не осмелился. Деревня встретила их тишиной, прерываемой карканьем ворон.

— Приехали. — Она вышла, не оборачиваясь, указывая на сумку в багажнике. — Купила кресло с электроприводом. Современное. Но твоя мать… Не хочу её видеть.

Он сидел у обочины, провожая взглядом исчезающий в пыли автомобиль. Сумка соскользнула на асфальт, но поднять её не было сил. У калитки замер — как объяснить матери свой крах?

— Бабуля, не суетись! — звонкий голосок заставил его вздрогнуть. На крыльце мелькнула девочка в ситцевом платьице, исчезнув в доме. Через мгновение мать, обхватив сына дрожащими руками, рыдала в его грудь:
— Всё наладится, сынок. Всё…

Слова растопили лёд в груди. Он заметил Дашу, крадущуюся за дверью:
— Мам, кто эта строгая помощница?

Женщина перевела дыхание:
— Дашенька… дочь Лены. — Шёпотом добавила: — Родила после твоего отъезда. Не говори пока…

Мир закачался. Двойной удар — паралич и дочь, о которой не знал. Он уставился на девочку, ловя её сходство с Леной в пятнадцать.

— Никит… — голос за спиной заставил обернуться. Лена стояла с корзиной яблок, глаза сияли влажным блеском. — Помнишь, как клялись не сдаваться?

Он рассмеялся, вспомнив басню о лягушках в кувшине. Слова застряли в горле, когда Даша подбежала, обхватив его за шею:
— Пап, мы тебя вылечим! Обещаю!

Слёзы брызнули сами. В окне маячили тени — Лена и мать, шептавшие сквозь плач:
— Нашёл… вернулся…

Через месяц он продал фирму помощнику, договорившись о рассрочке. Средства вложил в онлайн-бизнес — разрабатывал дизайн дверей, лёжа на веранде. Ника, узнав о продаже, устроила скандал, но разводные бумаги уже лежали у нотариуса.

— Женюсь, — сообщил он приятелю, выезжая на крыльцо. — Представляешь, у меня дочь!

— Папка, ты враль! — Даша топнула ногами, с обидой в глазах. — Почему молчал?

— Думал, какой из меня отец… — он махнул на ноги.

Девочка прижалась к нему, как котёнок:
— Ты же учил: главное — здесь! — она ткнула ладошкой ему в грудь.

Из окна доносилось сопение — Лена вытирала слёзы, прижимая к груди свадебное платье. Воздух пах яблоками и черёмухой. Жизнь, казалось, только начиналась.

— Ты не жена, а обуза! Съезжай завтра! — заявил Игорь.

И вот оно. Просто висело в воздухе, как пыльный, противный смог, но услышать это — знаете, это все равно, что получить пощечину. Звонкую такую, на морозе.

Наташа стояла посреди их гостиной — гостиной, где она три года назад клеила эти дурацкие обои, где часами оттирала плитку, чтобы Тамара Петровна, свекровь, не нашла ни единой пылинки. Она держала в руках тарелку с ужином. Ужином, который готовила, пока Игорь, ее муж, решал, что она — всего лишь лишний чемодан, который пора сбросить с перрона.

— Повтори, пожалуйста, — голос Наташи был тихий, почти неразличимый. Вот так всегда бывает, когда внутренний мир рушится. Снаружи — тишина, внутри — катастрофа.

Игорь, этот трехлетний ребенок в костюме тридцатилетнего мужика, важно раздулся, как индюк. Он даже не смотрел ей в глаза, ковырял вилкой свой — приготовленный ею — стейк.

— А что повторять-то? — промямлил он. — Мама решила. Мы поговорили. Квартира, понимаешь, нужна ему. Брат женится. А ты… ты пока перекантуешься.

«Перекантуешься». Словно она — старая лыжа на балконе, которую не жалко выкинуть.

— Эта квартира, Игорь, наша. Мы в ней три года живем! — Наташа наконец почувствовала, как ее щеки горят. Ярость, чистая, нефильтрованная, начала пробиваться через толщу обид.

— Да чья она, Наташ, очнись! Мамина! — Игорь театрально закатил глаза, будто разговаривал с глупой школьницей. — Она продала свою дачу, чтобы первый взнос внести. Это ее деньги. А ты что? Ты сколько туда вложила? Ты же в декрете сидела, потом на своей копеечной работе. Обуза, я тебе говорю. И мне, и маме.

Слышите? Обуза. Она забыла про свой красный диплом, чтобы сначала родить ему сына, потом тащить на себе дом, который, как выяснилось, ей вообще не принадлежит. А теперь — обуза.

Игорь подошел, взял ее тарелку, поставил в раковину. Все делал с такой деловитой небрежностью, будто не жизнь ее ломал, а просто переставлял вазу.

— Я уже все маме сказал. Она завтра придет, ключи отдашь. И, знаешь… — он помолчал, — …тебе нужно съехать. Завтра же.

Тут у Наташи включилась какая-то внутренняя аварийка. Страх исчез, осталась только холодная, жгучая обида. И вдруг она вспомнила. Случайно. Нелепо. За пять минут до этого разговора она искала в старых бумагах сына свидетельство о прививках и наткнулась на ту папку.

— Ты помнишь, — Наташа сделала шаг назад, подальше от его фальшивой уверенности. — Ты помнишь, когда мы брали эту ипотеку?

— Ну, помню, а что? — Игорю явно не нравился этот поворот.

— Помнишь, ты тогда срочно летал в командировку? И попросил меня пойти к нотариусу и подписать бумаги, чтобы все успеть?

Он кивнул, немного напрягшись.

— Так вот. Тогда, чтобы получить более выгодные условия кредита… — Наташа запнулась, вспоминая детали. Вспоминая слова того менеджера. — Чтобы получить статус «Молодая семья» и пройти по какой-то там программе, ты попросил указать меня единственным собственником, пока не сделаешь переоформление. И самый первый, самый крупный, самый ЕЕ взнос — взнос Тамары Петровны — был внесен, когда в документах первым и единственным владельцем стояла я.

Игорь рассмеялся. Нервно. Громко.

— Ты что, бредишь?! Давно это было! Какая ерунда! Это была мамина дача! Мамины деньги!

— Деньги — да. Но первый взнос был оформлен как мой — я тогда, помнишь, получила небольшое, но официальное наследство от бабушки? В банке очень просили показать хоть какие-то мои средства. Ты вложил деньги свекрови, но оформили как будто это было мое. Временно. Ты сам так сказал!

Тишина повисла в воздухе, густая, как бетон. Игорь побелел. Наташа, сама не зная, откуда взяла силы, достала из папки единственный, чудом сохранившийся листок — копию первого договора с банком.

Она кинула его на стол, прямо поверх недоеденного стейка.

— Проверь. Титульный собственник — Наталья Смирнова. Дата первого взноса — после оформления.

И тут же, словно гром среди ясного неба, она услышала звук входящего сообщения. Это было от ее подруги, юриста. Всего пара слов: «Документы по отчуждению у нотариуса — все готово. Жду твоего звонка».

Наташа посмотрела на Игоря. Он читал бумагу, его губы шевелились, глаза метались. Паника. Чистая, незамутненная паника. Он только что выгнал обузу из своей жизни, но сам не знал, что эта «обуза» за час до этого законно переоформила эту квартиру на себя…

— Съезжаешь завтра ты, Игорь, — прошептала Наташа.

Утро. Оно пришло не с солнцем, а с тяжелым, душным запахом надвигающейся бури.

Наташа не спала. Сидела на кухне, пила остывший чай, глядя на стопку документов. Никаких слез. Только холодная, замороженная решимость. Так бывает, когда горечь достигает точки кипения — она перестает быть горячей, она становится стальной.

Игорь проснулся поздно, с помятым, виноватым, но все еще надутым лицом. Он явно ждал, что Наташа упадет в ноги, будет плакать и просить прощения за то, что осмелилась ему перечить.

— Ну что? Собрала вещи? — выдал он вместо «доброго утра». Голос его был как скрежет ржавого железа.

— Собираю, — кивнула Наташа. — Твои.

Дверной звонок. Это была она. Тамара Петровна, свекровь. Она вошла, как королева на аудиенцию, одетая в свое самое лучшее пальто, с победной ухмылкой, уже готовая наслаждаться унижением «невестки-обузы».

— Ну, что у нас тут? — Тамара Петровна не здоровалась, сразу перешла к делу. Она окинула Наташу взглядом, полным презрения. — Явилась, так сказать, забрать ключи от моего имущества. И не забудь, девочка, все, что я дарила, — мое. Ложки, вилки, сервиз. Я тебе тут, знаешь ли, не меценат.

Игорь, почувствовав запах маминой власти, тут же приник к ней, как щенок.

— Мам, я ей сказал. Она утром съезжает.

— Правильно, сынок. Иначе потом не выгонишь. — Свекровь подошла к Наташе, протянула пустую руку. — Ключи. И чтоб ноги твоей здесь…

Наташа не сдвинулась. Она медленно, очень медленно, положила перед свекровью папку с документами. На самой папке крупными буквами: «СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ. Смирнова Н.И.»

— Вы ошиблись, Тамара Петровна, — голос Наташи был, как лед. — Это мое имущество.

Свекровь замерла. Игорь побледнел еще больше, чем вчера.

— Ты… ты что несешь?! — Тамара Петровна схватила папку, пальцы ее тряслись, она искала обман. — Это наша квартира! Моя дача, проданная на первый взнос!

— Дача — ваша, деньги — ваши, — кивнула Наташа. — Но по документам, чтобы получить те самые, выгодные условия кредитования, которые вы так цените, Игорь оформил первый взнос как мою часть. И я полгода назад, будучи единственным титульным собственником по старому договору, воспользовалась своим правом и переоформила все на себя в качестве защиты от семейного мошенничества. Юрист посоветовал.

Свекровь задохнулась. Ее лицо стало цвета свекольного салата.

— Мошенничество?! Да я тебя… Я полицию вызову! Я тебя засужу!

— Вызывайте, — Наташа пожала плечами, впервые в жизни ощущая эту непередаваемую свободу. — Но сначала прочитайте вот этот маленький документ.

Она подсунула ей еще один лист. Договор. Договор беспроцентного займа.

— Ваш первый взнос, Тамара Петровна, — продолжила Наташа, — был оформлен Игорем как мой — я уже говорила. Но полгода назад я получила от бабушки наследство. И я, как добросовестный заемщик, — тут Наташа подчеркнула каждое слово, — возвращаю вам этот заем. С процентами. Чистыми, законными деньгами.

Игорь пытался выставить ее из квартиры, купленной за ее собственные, честно полученные средства. Вот он, кармический бумеранг.

— ВОТ ВАШИ ДЕНЬГИ! — Наташа швырнула на журнальный столик конверт. Толстый, набитый пачками. Свекровь опешила. — Наличными, чтобы не было претензий. Ваша дача, ваши деньги. Все. Теперь вы — никто. А я — единственный собственник.

Тамара Петровна схватилась за сердце. Игорь молчал. Он посмотрел на конверт, потом на мать, потом на Наташу. Понял. Он хотел выгнать жену, которая только что стала состоятельной собственницей их жилья.

— А теперь, Игорь, — Наташа посмотрела на мужа. — Я не обуза. Я — владелица. И, знаешь, что? Ты съезжаешь. Ты. В три часа дня, чтобы я успела вызвать мастера по замене замков.

***

Свекровь, Тамара Петровна, не стала вызывать полицию. Жадность взяла верх над яростью. Схватила конверт с наличными — своим «займом» — и вылетела из квартиры, как пробка из шампанского. Хлопок дверью был таким, что зазвенела посуда.

Игорь остался. Стоял посреди гостиной, где только вчера с таким важным видом объявлял ей, что она «обуза». Он был жалок. Знаете, вот это унизительное зрелище, когда маска слетела, а под ней — пустота и страх.

— Наташ, ну послушай. Это же… это же ошибка! Я не знал! Мама меня подставила! — начал он мямлить, пытаясь включить режим «несчастный сын-жертва».

— Ошибка, Игорь? — Наташа подошла к окну. Там, внизу, на парковке, уже стоял мастер по замкам, которого она вызвала. — Ошибка — это то, что я вышла за тебя. А то, что ты сейчас съедешь — это справедливость.

— Куда я пойду?! — в его голосе прорезались истерические нотки.

— Туда, куда завтра пойдет Тамара Петровна, — сухо ответила Наташа. — Я позвонила твоему брату, Андрею. Сказала ему все. Про то, как вы с мамой планировали меня выбросить ради его женитьбы. Он не оценил вашего благородства. Знаешь, что он сказал? — Наташа повернулась, и ее глаза блеснули холодным огнем. — Он сказал: «Пусть мать с Игорем пожнут то, что посеяли. Мой брак с обмана не начнется».

Удар. Второй удар.

Андрей, для которого якобы освобождали квартиру, отказался от их помощи. Он увидел в этом подлость, а не заботу. И вот они: Игорь и его мать. Вдвоем. Без жилья. Без союзников. Потому что деньги и манипуляции не купили им человеческие отношения.

В три часа дня Наташа стояла в дверном проеме. За ней — мастер. Перед ней — Игорь. Он тащил свою дорожную сумку. Небольшую, потому что большинство вещей она выбросила в коридор, чтобы не тратить время на сборы.

— Я буду приходить к сыну, — прошептал он, глядя на ее новые, чужие глаза.

— Посмотрим. Через суд. И только тогда, когда решу я, — ответила Наташа. — Я не буду тебе обузой, Игорь. А вот ты мне — уже не хозяин.

Она закрыла за ним дверь. Без скандала. Без слез.

Всю следующую неделю в их общем чате, который уже не был общим, мелькали сообщения о том, как Игорь и Тамара Петровна ищут себе жилье. Их приютили дальние, недовольные родственники, где свекровь не смогла командовать. И где Игорь, лишенный маминого щита, превратился в вечно раздраженного, сломленного мужчину. Их отношения, построенные на общей власти над Наташей, теперь рушились, потому что власть исчезла. Они остались наедине со своей злобой и бессилием.

А Наташа? Она стояла на кухне, своей кухне. За окном шел тихий снегопад. Она смотрела на мерцающие фонари, прижимала к себе спящего сына.

Впервые за много лет она почувствовала не страх, а покой. Она не терпела, не служила, не была обязана. Она жила.

Наташа взяла телефон. Написала сообщение юристу: «Спасибо. Теперь я хочу подать на развод и на алименты».

Ей больше не нужно было прятаться. Ей больше не нужно было выслуживаться. Она отвоевала свою крепость.

Игорь, вышвырнувший ее со словами: «Съезжай завтра!», не знал, что завтра она вышвырнет его из своей жизни — навсегда.

Общение с матерью никогда не было привычным для Артура. Он стал редким гостем в семье после того, как сначала начал снимать жильё, а потом купил себе небольшую студию. Сейчас мужчина активно готовился к свадьбе со своей возлюблённой, Анной. Они встречались уже два года и решили пожениться. Артур копил на свадьбу, потому что хотел, чтобы этот день запомнился его избраннице, навсегда отпечатался в памяти, как самый лучший.

Артур решил, что скупиться ни на что не будет, а потом они ещё отправятся в небольшое путешествие, хоть и не за границу, но исполнится мечта Ани, ведь она так сильно хотела побывать в Кижи. Сколько она успела рассказать жениху о необычном музее-заповеднике под открытым небом. Ему и самому хотелось побывать в таком местечке, отдохнуть душой.

Надежда Григорьевна приехала к сыну без предупреждения. Она просто позвонила и сообщила, что уже вышла на его остановке и совсем скоро придёт. Артур в это время собирался на прогулку с любимой, у них была назначена важная встреча, а после собирались пройтись по скверу, полюбоваться закатом у озера. Аня вот-вот должна была приехать от родителей. Он спустился из квартиры и сидел на скамье около подъезда.

— А ты что на улице ждёшь? Мать родную пускать в дом не хочешь? – спросила Надежда Григорьевна, увидев сына. – Как бабка та, которые сплетни собирают!

— При чём здесь это? Ты не предупреждала, что приедешь, а мы с Аней гулять собрались. Нужно ещё сегодня определиться с букетом невесты на свадьбу. А ты хотела обсудить что-то? Или просто по пути в гости заглянуть решила?

В семье частенько случается, что один ребёнок становится любимым, а второй занимает место ненужного. И всё-то он не так делает, и всем мешает. Обычно такая участь достаётся старшим, потому что к рождению младших родители подходят с большей ответственностью, но их случай оказался иным. Артур был младше Михаила на два года. И он стал нелюбимым ребёнком. Через несколько месяцев после его рождения отец ушёл из семьи, и матери приходилось одной справляться с двумя детьми.

Не зная, что такое материнская ласка, Артур рос сам по себе. Даже брат не особо радовался появлению младшего и не желал проводить с тем время. У Михаила были свои интересы. А ещё время от времени брат говорил, что это из-за рождения Артура отец ушёл из семьи. Иногда мать даже подтверждала, считая, что муж просто не выдержал давления, побоялся, что не справится.

Отличник Михаил всегда радовал мать своими успехами, а у Артура с учёбой как-то не заладилось. Да и отношения с учителями оставляли желать лучшего. Часто парень видел, что плохие оценки ему ставят незаслуженно. От него требовали того же, что и от его брата. Рассчитывали, что будет ещё один отличник. Да только не сложилось. Завышенные требования, которые Артур не оправдывал, переросли в презрение к нему. Учителя уже и не сильно-то стремились проверять у мальчика домашнюю работу, отмахивались и говорили, что ничего нормального он всё равно не сделает.

— Ну почему же ты такой бестолковый? – сокрушалась мать. – Ничего-то ты не можешь нормально сделать! Бери пример со своего брата. Ему светит блестящее будущее. Будешь потом работать у него водителем. Или дворником.

Артур только пожимал плечами. К креслу руководителя он никогда не стремился. С раннего детства ему нравилось работать с техникой, он мечтал, что как только вырвется из школы, сразу поступит в училище на автомеханика, отслужит, а там и начнёт работать.

Как и ожидалось, брат получил золотую медаль, сумел поступить на бюджетное место в университете, а Артур после девятого класса ушёл в училище. Он уже тогда перебрался в общагу и старался держаться подальше от семьи, где его мнение никогда никого не интересовало. Вся родня смотрела на Артура как на недостойного сына, порой даже сочувствовали его матери и делали это слишком открыто, показывая свою неприязнь. Да только парень не страдал. У него были свои цели, к коим он и стремился. В одобрении родственников Артур не нуждался. Ему и без того неплохо жилось.

— Как раз вашу свадьбу с Аней я и приехала обсудить. На улице будем, или всё-таки мать в дом пригласишь? Чаем угостишь?

— Мам, ну не начинай, пожалуйста. Я действительно сегодня не собирался встречать гостей. Сейчас Аня приедет уже. У нас здесь рядом встреча назначена с флористом. Давай поговорим так? Тем более ты можешь дождаться прихода Ани, если речь о свадьбе. Встретимся по поводу букета, а потом можем зайти с тобой в кафе и обсудить всё, что ты хотела.

— Ну нет! Говорить мне надо с тобой, а не с Аней. Ты в курсе, что Мишу хотят посадить? Ему каждый день звонят с угрозами! А приставы жизни спокойной нам не дают. Устала я уже с ними бороться.

Артур знал, конечно же, что у его брата финансовые проблемы. Возникли они отнюдь не на пустом месте. Кто бы мог подумать, что круглый отличник может однажды оказаться в такой ситуации? Все сулили ему кресло директора, ждали, что Михаил удивит, ещё и помогать будет. Родственники старались поддерживать с ним связь, чтобы в случае чего получить выгоду. Да только всё зря. После окончания университета Михаил изменился. Из примерного мальчика он превратился в непонятное нечто.

То ли излишнее внимание к его персоне так сказалось, превратив в эгоиста, то ли просто захотелось попробовать другую жизнь на вкус? Парень начал менять девушек, как перчатки. Всё говорил матери, что работу пока искать не хочет, устал от учёбы, и ему бы погулять немного. Конечно, со временем диплом можно было отправить на растопку печи, ведь опыта Михаил не получал, а знания потихоньку терялись. Пришлось перебиваться подработками, которые не всегда устраивали мужчину.

К своим тридцати, всё, что сумел нажить Михаил – несколько детей от разных женщин. И каждая требовала платить алименты на ребёнка. Долгов у брата накопилось немало. Первое время Артур помогал ему с уплатой, но в итоге выдохся. Работать за двоих, но при этом слышать в свой адрес сплошные укоры? Об этом совсем не мечтаешь. Да и благодарность, хоть и натянутая, вряд ли могла исправить ситуацию.

— Мой брат палец о палец не ударил, чтобы как-то выплатить долги. Почему я должен думать за него? – спросил Артур, взглянув на мать.

— Да как ты можешь такое говорить? Он думает. Старается. Работает. Ты ведь знаешь, какие проблемы у него с работой! Он перебивается на подработках, потому что ничего стоящее найти не может.

— Или не хочет? Мам, я всё понимаю. Всё вижу прекрасно. Давай будем честными? Миша просто не хочет устроиться на постоянную работу. Потому что ему удобно перебиваться на подработках.

Надежда Григорьевна вспыхнула от возмущения. Глубоко в душе она понимала, что младший сын прав. Работу постоянную найти себе Михаил не стремился. Он устраивался куда-нибудь, но быстро терял интерес, уставал и говорил, что слишком мало платят за его труд, не оценивают его по достоинству, и он будет искать другое место. Михаил разленился. Его полностью устраивало происходящее, но теперь вопрос стоял ребром: либо он выплатит накопленные долги за алименты и начнёт платить дальше исправно, либо его посадят в тюрьму. Надежда Григорьевна переживала за сына. Она боялась, что тюрьма изменит того мальчика, которым она помнила Михаила. Однако женщина даже не замечала, что сын давно изменился. Она закрывала глаза на правду и не хотела видеть реальность.

— Ты не умничай здесь, а помоги брату. Дальше мы как-нибудь обойдёмся и без твоих советов.

Обидно слышать такие слова. Начинаешь невольно чувствовать себя кошельком, который опустошают, а потом выкидывают.

— Я коплю деньги на свадьбу. Уже говорил тебе и Мише. Сейчас у меня нет возможности помогать брату. При этом я не попросил у тебя ни копейки когда покупал себе жильё, и сам выплачивал долги. Мне никто и ничем не помогал. Так почему я должен? Я хочу, чтобы моя свадьба запомнилась моей избраннице. Свадьба раз в жизни. У меня так точно.

— На свадьбу он копит. Аня твоя без свадьбы обойдётся. Лучше долги брата погаси, чем деньги на ветер выбрасывать!

Анна как раз приблизилась к подъезду и услышала часть разговора будущей свекрови с Артуром. На самом деле Надежда Григорьевна уже встречалась с Анной и пыталась поговорить с ней на эту тему.

— Вы знаете, я ведь не просила Артура устраивать торжество. Тоже придерживаюсь мнения, что свадьба может быть скромной. Он сам хочет, мечтает, чтобы осталось воспоминание, фотографии красивые, которые детям покажем. Я не могу лишить его мечты, — ответила Анна на просьбу свекрови отговорить Артура устраивать торжественную свадьбу.

Вот и теперь она стала невольным слушателем, не знала, что можно сказать. Не хотелось, чтобы у Артура портились отношения с семьёй, а с другой стороны… он ведь рассказывал Анне, какие там отношения на самом деле.

— Вот и Анечка пришла. Анюта, ты скажи Артуру всё, что мне говорила тогда… Может, тебя послушает, если слова матери для него ничего не значат.

— Ты уже и с Аней успела поговорить? А я ведь просил не лезть в мои отношения, мама!.. Я ничего не дам Михаилу. Он взрослый мальчик пусть уже выкручивается сам. Мне надоело постоянно вытаскивать его из передряг и возвращаться к тому же самому. Приятно было встретиться, но мы с Аней спешим.

Двигаясь в сторону цветочного магазина, где у них была назначена встреча с флористом, Артур нервничал.

— Может быть, тебе не следует так остро воспринимать всё? – тихонечко спросила Анна. – Если ты хочешь помочь своей семье, я совсем не против. Я соглашусь с твоей мамой, что тратиться на роскошную свадьбу – это деньги на ветер, но если ты мечтаешь, чтобы всё прошло красиво, не стану отговаривать.

— Ань, а о чём мечтаешь ты? Может быть, я действительно зря так сильно заморочился? Я сейчас понял, что поступаю, как моя мама и брат… делаю то, что хочу я. Я ведь даже не спросил о твоих желаниях. И вроде бы всё вместе выбираем, но быть может всё это чуждо тебе?

— Я просто хочу стать твоей женой, вот и всё, — улыбнулась Анна. – Я люблю тебя. Мне неважно, какой будет наша свадьба. Важнее то, что мы поженимся, станем настоящей семьёй.

— И я тебя люблю!..

В итоге Анна и Артур решили, что свадьбу сыграют красивую, но скромную. На кое-чём они решили сэкономить, чтобы осталось немного денег, но от своей мечты отказываться Артур не стал. Он сделал так, чтобы день свадьбы запомнился им с любимой.

Надежда Григорьевна не пришла на свадьбу младшего сына. Она заявила, что по его милости теперь должна решать что-то с долгами старшего, и ей некогда радоваться, когда в своей семье такое горе. Вероятно, Артура она никогда за свою семью и не воспринимала, раз теперь говорила столь страшные вещи.

Родители Анны во всём поддерживали молодых. Когда они поехали в свадебное путешествие, Артур поймал себя на мысли, что его гложет отказ помочь брату. Он настолько привык постоянно выручать Михаила, оказывал часто медвежью услугу, что теперь винил себя в отказе. Может быть, следовало всё-таки дать денег, а потом попытаться устроить брата на нормальную работу? Однако эти мысли быстро развеивались. Вряд ли Михаил взялся бы за голову и стал вести иной образ жизни. Он так сильно гордился собой, что считал, словно ему все обязаны. Анна старалась поддерживать Артура. Она говорила, что его вины в происходящем нет. С детства ему внушали, что он бестолковый, а теперь пытались внушить, что единственное, что от него требуется – финансовая помощь брату.

— Ты не позволял манипулировать собой раньше, не делай этого и сейчас, — шептала Анна, поглаживая мужа по спине.

Путешествие произвело неизгладимое впечатление. Артуру очень понравилось это место, и он пообещал жене, что однажды они снова приедут туда, но уже вместе со своими детьми.

Вернувшись домой, молодые начали обустраивать своё уютное гнёздышко. Они понимали, что когда родится ребёнок, места в студии будет маловато. Родители Анны подарили молодожёнам участок, где они планировали построить дом. Все оставшиеся средства Артур решил вложить в строительство.

Узнав, что мать продала квартиру, чтобы рассчитаться с долгами брата, Артур больше не ощущал укора совести. Каждый сам несёт ответственность за свои поступки. Никто не заставлять мать поступить именно так. Она купила небольшой домик в пригороде. Михаил начал выпивать, требовать от матери денег на развлечения. Он продолжил копить долги по алиментам, и Артур знал, что рано или поздно брат снова окажется на краю. И тогда уже матери нечего будет продать, чтобы выручить его. Он пытался поговорить с Надеждой Григорьевной, но та ничего слышать не хотела.

— Если деньгами помочь не хочешь, то и не сотрясай здесь воздух. Помогала ему материально и продолжу это делать. А ты ни копейки от меня не получишь. Помру и всё наследство только Мише достанется, уж я об этом позабочусь.

Артур только качал головой. Он и не рассчитывал никогда на наследство. Всего добивался сам, а теперь зарабатывал на будущее вместе с женой, которая верила в него и заставила вернуть веру в себя, которая постепенно от материнского внушения разрушалась. Артур радовался своему выбору и очень надеялся, что его брат исправится. Хоть ясно было, что горбатого лишь гробовая доска исправит, но надежда… она всегда уходит последней.

Когда я приехал в больницу, чтобы привезти домой жену и новорожденных близнецов, меня ждала душевная боль: Сьюзи исчезла, оставив лишь загадочную записку. Занимаясь уходом за малышами и распутывая правду, я открыл для себя темные секреты, которые разорвали мою семью на части.

Когда я ехала в больницу, воздушные шары покачивались рядом со мной на пассажирском сиденье. Моя улыбка была неудержимой. Сегодня я возвращала домой своих девочек!

Мне не терпелось увидеть, как засияет лицо Сьюзи, когда она увидит детскую, ужин, который я приготовила, фотографии, которые я поместила в рамку на камине. Она заслужила радость после девяти долгих месяцев болей в спине, утренней тошноты и бесконечной карусели мнений моей властной матери.

Это была кульминация всех моих мечтаний о нас.

Я помахала медсестрам на посту, торопясь в палату Сьюзи. Но когда я толкнула дверь, то замерла от удивления.

Мои дочери спали в своих кроватках, но Сюзи не было. Я подумал, что она вышла подышать свежим воздухом, но тут увидел записку. Я разорвал ее, руки дрожали.

«Прощай. Позаботься о них. Спроси свою мать, почему она так поступила со мной».

Мир помутнел, когда я перечитала ее. И перечитывала. Слова не менялись, не превращались во что-то менее ужасное. По коже пробежал холодок, заморозив меня на месте.

Что, черт возьми, она имела в виду? Почему она… нет. Этого не может быть. Сьюзи была счастлива. Она была счастлива. Разве не так?

В палату вошла медсестра с планшетом. «Доброе утро, сэр, вот выписка…»

«Где моя жена?» перебил я.

Медсестра замешкалась, прикусив губу. «Она выписалась сегодня утром. Она сказала, что вы знаете».

«Она… куда она ушла?» заикаясь, сказала я медсестре, размахивая запиской. «Она сказала что-нибудь еще? Она была расстроена?»

Медсестра нахмурилась. «Она выглядела нормально. Просто… тихая. Вы хотите сказать, что не знали?»

Я покачала головой. «Она ничего не сказала… просто оставила мне эту записку».

Я вышел из больницы в оцепенении, держа в руках своих дочерей и скомканную в кулаке записку.

Сьюзи больше не было. Моя жена, мой партнер, женщина, которую, как мне казалось, я знал, исчезла без единого слова предупреждения. Все, что у меня было, — это две крошечные девочки, мои разрушенные планы и это зловещее послание.

Когда я подъехал к дому, моя мама, Мэнди, ждала меня на крыльце, сияя и держа в руках блюдо с запеканкой. До меня донесся аромат сырного картофеля, но он ничем не успокоил бурю, бушевавшую внутри.

«О, дайте мне посмотреть на моих внуков!» — воскликнула она, отложив блюдо и бросившись ко мне. «Они прекрасны, Бен, совершенно прекрасны».

Я отступила назад, держась за сиденье автомобиля. «Еще нет, мам».

Ее лицо побледнело, смятение сковало брови. «Что случилось?»

Я бросил записку в ее сторону. «Вот что не так! Что ты сделала с Сьюзи?»

Ее улыбка исчезла, и она взяла записку дрожащими пальцами. Ее бледно-голубые глаза проверили слова, и на мгновение показалось, что она может упасть в обморок.

«Бен, я не знаю, в чем дело», — ответила мама. «Она… она всегда была эмоциональной. Может, она…»

«Не лги мне!» Слова вырвались наружу, мой голос эхом отразился от стен крыльца. «Она никогда тебе не нравилась. Ты всегда находил способы подрывать ее, критиковать…»

«Я только пыталась помочь!» Ее голос сорвался, слезы полились по щекам.

Я отвернулся, и мое нутро сжалось. Я больше не мог доверять ее словам. Что бы ни произошло между ними, Сьюзи ушла. И теперь мне оставалось собирать осколки.

Тем вечером, уложив Кэлли и Джессику в их кроватки, я сидел за кухонным столом с запиской в одной руке и виски в другой. В ушах звенели мамины протесты, но я не мог позволить им заглушить вопрос, крутившийся в голове: Что ты сделала, мама?

Я вспоминала наши семейные посиделки и колкости, которые моя мама бросала в сторону Сьюзи. Сьюзи отмахивалась от них, но сейчас, слишком поздно, я поняла, как они ее ранили.

Я начал копать, как в буквальном, так и в метафорическом смысле.

Моя печаль и тоска по пропавшей жене усиливались по мере того, как я перебирал ее вещи. Найдя в шкафу шкатулку с драгоценностями, я отложил ее в сторону, а затем заметил, что из-под крышки выглядывает листок бумаги.

Открыв его, я обнаружил письмо Сюзи, написанное почерком моей матери. Сердце заколотилось, когда я прочитала:

«Сьюзи, ты никогда не будешь достаточно хороша для моего сына. Ты заманила его в ловушку этой беременностью, но не думай, что сможешь хоть на секунду обмануть меня. Если они тебе дороги, ты уйдешь, пока не разрушила их жизни».

Моя рука задрожала, когда я выронила письмо. Это было оно. Вот почему она уехала. Моя мать изводила ее за моей спиной. Я прокручивал в памяти каждое взаимодействие, каждый момент, который считал безобидным. Насколько же я была слепа?

Была уже почти полночь, но мне было все равно. Я пошел в гостевую комнату и стучал в дверь, пока мама не открыла.

«Как ты могла?» Я помахала письмом у нее перед носом. «Все это время я думала, что ты просто властная, но нет, ты годами издевалась над Сьюзи, не так ли?»

Ее лицо побледнело, когда она пролистала письмо. «Бен, послушай меня…»

«Нет!» Я прервал ее. «Ты послушай меня. Сьюзи ушла из-за тебя. Из-за того, что ты заставил ее чувствовать себя никчемной. И теперь она ушла, а я здесь, пытаюсь в одиночку вырастить двух детей».

«Я только хотела защитить тебя», — прошептала она. «Она была недостаточно хороша…»

«Она мать моих детей! Ты не можешь решать, кто достаточно хорош для меня или для них. Ты закончила, мама. Собирай свои вещи. Убирайся.»

Теперь слезы лились свободно. «Ты не это имеешь в виду».

«Да», — сказал я, холодный как сталь.

Она открыла рот, чтобы возразить, но остановилась. Должно быть, выражение моих глаз сказало ей, что я не блефую. Она уехала через час, ее машина исчезла на улице.

Следующие недели были сущим адом.

Между бессонными ночами, грязными подгузниками и бесконечным плачем (то малышей, то меня) у меня почти не было времени на размышления.

Но каждый тихий момент возвращал меня к мысли о Сьюзи. Я связался с ее друзьями и родственниками, надеясь найти хоть какой-то намек на то, где она может быть. Никто из них ничего о ней не слышал. Но одна из них, ее подруга по колледжу Сара, колебалась, прежде чем заговорить.

«Она говорила, что чувствует себя… в ловушке», — призналась Сара по телефону. «Не из-за тебя, Бен, а из-за всего. Беременность, твоя мама. Однажды она сказала мне, что Мэнди сказала, что близнецам будет лучше без нее».

Нож вонзился глубже. «Почему она не сказала мне, что моя мама говорит ей такие вещи?»

«Она боялась, Бен. Она думала, что Мэнди может настроить тебя против нее. Я просила ее поговорить с тобой, но…» Голос Сары надломился. «Мне очень жаль. Я должна была надавить сильнее».

«Думаешь, с ней все в порядке?»

«Надеюсь, что да», — тихо сказала Сара. «Сьюзи сильнее, чем кажется. Но Бен… продолжай искать ее».

Недели превратились в месяцы.

Однажды днем, пока Кэлли и Джессика дремали, мой телефон зазвонил. Это было сообщение с незарегистрированного номера.

Когда я открыл его, у меня перехватило дыхание. Это была фотография Сьюзи, держащей на руках близнецов в больнице, ее лицо было бледным, но безмятежным. Под ней было послание:

«Мне бы хотелось быть такой матерью, какой они заслуживают. Надеюсь, ты простишь меня».

Я сразу же позвонил по номеру, но звонок не прошел.

Я написала ответ, но мои сообщения тоже не дошли. Это было похоже на крик в пустоту. Но фотография вновь придала мне решимости. Сьюзи была на свободе. Она была жива, и по крайней мере какая-то ее часть все еще тосковала по нам, хотя ей явно было не по себе. Я никогда не откажусь от нее.

Прошел год без каких-либо зацепок или подсказок о местонахождении Сьюзи. Первый день рождения близнецов был горько-сладким. Я вложил все силы в их воспитание, но боль по Сьюзи не покидала меня.

В тот вечер, когда девочки играли в гостиной, в дверь постучали.

Сначала я подумал, что мне это приснилось. Сьюзи стояла на пороге, сжимая в руках небольшой подарочный пакет, ее глаза были полны слез. Она выглядела здоровее, ее щеки стали полнее, а осанка — увереннее. Но за улыбкой все еще скрывалась грусть.

«Мне очень жаль», — прошептала она.

Я не думал. Я притянул ее к себе и обнял так крепко, как только мог. Она зарыдала мне в плечо, и впервые за год я почувствовал себя целым.

В последующие недели Сьюзи рассказывала мне, как послеродовая депрессия, жестокие слова моей мамы и чувство неадекватности одолевали ее.

Она уехала, чтобы защитить близнецов и вырваться из спирали ненависти к себе и отчаяния. Терапия помогала ей восстанавливаться, делая один кропотливый шаг за другим.

«Я не хотела уходить», — сказала она однажды ночью, сидя на полу детской, когда девочки спали. «Но я не знала, как остаться».

Я взял ее за руку. «Мы разберемся с этим. Вместе».

И мы разобрались. Это было нелегко — исцеление никогда не бывает легким. Но любви, стойкости и общей радости от наблюдения за тем, как растут Кэлли и Джессика, оказалось достаточно, чтобы восстановить то, что мы едва не потеряли.

Гурий Никифорович вышел рано и направился к машине. Он приезжал на работу первым. Позже подтягивались сотрудники. Фирма была стабильной, и его присутствия не требовала. Но дома ему делать было нечего, жена умерла 2 года назад. Сын работал на другом континенте.

Женщину на газоне он увидел сразу. На побирушку не похожа, хорошо одета, подкрашена, руки с маникюром. Она сидела на раскладном стульчике, и держала на руках маленькую ухоженную собачку. В породах Гурий ничего не понимал, и животных никогда не держал, у жены и сына была астма. Гурий Никифорович увидел надпись на фанерке: «Собака в дар. Она будет Вас ждать и встречать». Глаза женщины были наполнены болью, а глаза собаки – грустными. Он прошел мимо.
На следующий день эта пара опять сидела с утра. Он поздоровался. Женщина ответила.

Он в детстве хотел собаку. Небольшую. Большая ему была не нужна. Он сам был высоченным и сильным. Но собака так никогда и не появилась. Ни собака, ни кошка, ни черепашка. На все просьбы мать с отцом отвечали: «нечего грязь разводить». А потом тоже не сложилось. Видно ни к чему.
Текли дни, и Гурий привык видеть эту красивую женщину с собакой. И табличку. Собака никак не пристраивалась. И он спросил:
– Как ее зовут?
– Тотошка, – ответила женщина.

Гурий вдруг вспомнил, как читал сыну сказку «Волшебник Изумрудного города», счастливую улыбку жены, ее мягкий голос. Он в молодости часто ездил по командировкам. А жена его ждала и встречала, ездила на вокзалы и в аэропорт. Неважно, день или ночь. А теперь его никто не ждал и не встречал.
– Что же Вы в таком неходовом месте сидите? – спросил он у женщины: Здесь народу мало, тяжело пристроить собаку.
– Мне тут удобнее. Рядом с подъездом.

И Гурий пошел дальше.
Он всегда обедал дома, приезжал к часу, кивал женщине, и поднимался пешком. Он пробежал как всегда, и вернулся. На раскладном стульчике собака сидела одна. Гурий огляделся.
– Тотошка, а где твоя хозяйка?

– Она умерла сегодня, – ответила старушка, выгуливавшая на шлейке пушистую серую кошку, – Я скорую вызывала, и милицию, и труповозку. Очень Мила была тяжело больна, одинокая. Вот пыталась перед смертью животных своих пристроить. Тотошку и кошку Элю. Да не вышло. Ходить ей было тяжело, сидела рядом с домом. Место неудачное. А у меня своих 7 кошек. Ой, знаете, она же Вам записку оставила.

Старушка вытащила из кармана конверт и отдала Гурию. Конверт был не заклеен. На белом листочке формата А4 аккуратным крупным, почти детским почерком было написано: «Пожалуйста, заберите к себе собачку Тотошку и кошку Элю. Я видела, что собачка Вам нравится. Собачке полтора года, а кошке 3 года. Они привиты. Их документы Вам может отдать Мария Павловна, которая передала записку. Пожалуйста заберите их. Они будут Вас всегда ждать и встречать».

Гурий хотел пройти мимо. Но вспомнил слова жены: « Где бы ты ни был, я всегда буду тебя ждать и встречать». Это так важно, чтобы ждали и встречали, чтобы любили.

Гурий позвонил на работу, что задерживается…
Теперь каждое утро он обязательно смотрел на свое окно. Тотошка и Эля сидели на подоконнике и провожали его взглядом. Гурий махал им рукой и садился в машину. И больше не оставался на фирме допоздна. Он спешил домой…

— Серега, что случилось-то? — Алексея распирало от любопытства. — Звоню сегодня вам домой, а Ирка сообщает: «Он здесь больше не живет».
— И тебе здравствуй, — криво усмехнулся Сергей. — А чего тут непонятного? Не живу я там больше.

— Да вы же с ней чуть ли не на горшках вместе сидели. — Вид у Лехи был самый что ни на есть обалдевший. — Сто лет друг друга знаете, ни один человек в мире даже усомниться бы не посмел, что из вас получится идеальная семья. Она тебе изменила? Или ты ей? Или… Да говори уже, не томи!
— Да никто никому не изменял. Просто Ирку, похоже, коуч укусил.
— Это как?
— У нее на новой работе начальница вся такая независимая и самодостаточная — пробу ставить некуда. Вот и сотрудниц своих потащила на какой-то семинар личностного роста. Я слова не сказал. Хочет Ирка расти — пусть себе растет. Кто же знал, что так все обернется.

***

Ира и Сергей действительно были знакомы с начальной школы. Дружили. А в старших классах зародилась любовь. А чего бы ей не зародиться? Они же понимали друг друга с полуслова. Интересы имели одинаковые. Всегда друг дружку поддерживали. Потом поступили в один институт. После него поженились, чему никто из близких и друзей ни капельки не удивился.

— Вы, ребята, прямо эталон семейной пары. В одну сторону смотрите, поддерживаете один другого, даже почти не ссоритесь. Отличная из вас семья получится, я даже не сомневаюсь. Короче, горько! — выдал Алексей тост на свадьбе Иры и Сергея.
А родители с обеих сторон сидели растроганные и промокали счастливые слезинки салфетками.

***

Потом началась семейная жизнь. Квартиру пока снимали, но строили грандиозные планы по покупке собственного жилья. Между тем бытовые обязанности делили поровну, зарабатывали практически одинаково. Не было между Ирой и Сергеем ни ссор, ни скандалов. Они всегда умели прийти к разумному компромиссу.
Неприятности начались, когда Ира устроилась в фирму, директором которой была Любовь Эдуардовна.

— Сережка, ты не представляешь, что это за женщина! — восторженно делилась Ира с мужем. — Бизнес свой с нуля построила, выглядит круто. Ну, конечно, не на двадцать пять, как она сама считает. Но все равно здорово выглядит.

Сергей поначалу слушал, кивал, радовался за жену. Правда, со временем Ирины восторги немного утомили, но в остальном это была все та же родная и знакомая Ирочка, с которой они жили душа в душу.

Однажды вечером, когда Сергей мыл посуду после ужина, Ира сообщила:
— Завтра задержусь. Любовь Эдуардовна пригласила коуча по личностному и карьерному росту. Обычно они за свои тренинги бешеные деньжищи дерут. Но для нас это будет бесплатно. Представляешь?
Серега сунул чашку в сушилку и одобрил:
— Рост — это хорошо. Иди расти. Поужинаю завтра один.

***

С того самого семинара Ира потихоньку начала меняться.
— Я не буду сегодня готовить! — заявила она однажды вечером.
Сергей пожал плечами:
— Устала? Ну, давай я что-нибудь на ужин сварганю. Хоть сегодня и твоя очередь, но что ж я, зверь, что ли. Жена у меня одна, ее надо беречь.

Ира нахмурилась, ответ, похоже, ей чем-то не понравился.
— Нет, Сережа, ты не понял. Я не буду готовить не потому, что я устала, а потому что я не хочу. И есть пока не хочу. А готовить только ради тебя — это неправильно. Я не обязана насиловать себя в угоду мужу.

— О как! — Сергей присел на табуретку. — Не хочешь, не готовь, конечно. Но мне казалось, что мы просто друг о друге заботимся.
Ира задумалась. Было почти слышно, как ее новые познания, засунутые в голову коучем, пытаются ужиться с прежними убеждениями. Сергей встал и занялся ужином.

***

Дальше — больше. Ира собиралась на работу.
— Я сильная, самодостаточная, деловая, независимая — бормотала Ирина аффирмацию, глядя на себя в зеркало перед выходом.
Сергей, застав жену за этим странным занятием, хихикнул. Ира грозно посмотрела на него и изрекла:
— Не вижу ничего смешного! Я должна приучить себя к этой мысли. Стоит хоть немножко дать слабину, и тебе тут же сядут на голову.

— Ира, да кто тебе сядет на голову? Что за бред? Мы с тобой прекрасно жили, делили обязанности поровну, умели всегда договориться. И вдруг ты идешь на какое-то сомнительное собрание и возвращаешься оттуда, словно тебе мозги промыли. Я не знаю, как вся эта чепуха про успешный успех передается. Но ведешь ты себя так, словно этот коуч тебя укусил, и ты потихоньку превращаешься из нормального человека в оголтелого достигатора.

— Ага! — Ира ткнула в сторону мужа указательным пальцем. — Вот она, твоя истинная натура! Рвется на свободу. Тебе даже слышать невыносимо, что я сильная и самодостаточная.
— Так, все! — Сергей примирительно поднял руки. — Давай на этом остановимся. А то переругаемся пред работой.

***

Но самой большой ошибкой Сергея был разговор о ребенке. Они мирно лежали на диване и смотрели кино. Было так спокойно и уютно, что Сергей сказал:
— Отличная у нас семья все-таки, даже несмотря на твоих злых кусачих коучей. Пора бы уже и о ребенке задуматься…
Такого эффекта, который произвели его слова, Сергей не ожидал.

— Вот уж нет! Знаю я, чего ты хочешь: дома меня посадить, в пеленках и подгузниках закопать. А когда я из этой кучи выберусь, то уже карьеру строить будет поздно. Все! Поезд ушел. А я ему вслед смотрю, наряженная в байковый халат и с крысиным хвостиком на немытой голове! Рожать надо после сорока. Когда всего достигла! Вот нашей Любови Эдуардовне уже сорок два и ничего. Пока не торопится. Говорит, успеет.
Сергей смотрел на жену, а видел какую-то незнакомую, озлобленную мужененавистницу.

— Да откуда у тебя такие идеи, Ира? Почему обязательно с хвостиком, какой поезд, что значит закопать? — изумленно и бессвязно поинтересовался он.
— Поезд моей карьеры и успеха. А с крысиным хвостиком потому, что если родится ребенок, то на себя времени у меня не останется! Вот Любовь Эдуардовна говорит…

— Да твоя Любовь Эдуардовна, может, вообще рожать не собирается! Да еще и мужчин ненавидит. Может, ее обидел кто, вот она такой ядовитой змеей и стала. Все бы ничего, но только она свою философию в массы несет и нормальным людям мозги пачкает! — взорвался Сергей.
Оскорбленная в лучших чувствах Ира выскочила из комнаты.

***

После этого они не разговаривали несколько дней. Но Сергей любил жену, извинился за резкие слова, и они помирились. Старались не касаться скользких тем и жили некоторое время более-менее спокойно. Но однажды к Ире в гости пришла подружка Танечка.
Таня умудрилась собрать в себе все то, что так старалась ненавидеть Ира. Она была полненькая, уютная, обожала свой дом, любила мужа и маленького сынишку, поэтому с удовольствием о них заботилась.

Ира некоторое время держалась, но за чаем не выдержала.
— Таня, вот скажи мне, ты счастлива?
— А почему бы и нет, — улыбнулась Таня. — У меня хорошая семья, прекрасный дом, любимая работа. Правда, не очень денежная. Но мне хватает.
— А кто у вас занимается домашним хозяйством? — тоном прокурора поинтересовалась Ира.

— Я в основном. Люблю создавать уют, — сказала Таня.
— Понятно, — констатировала Ира. — Муж сделал из тебя бесплатную домработницу, а ты, глупая, этому радуешься. Он же тебя душит! Расти не дает. Ты бы карьеру могла сделать, если бы не он.
Таня удивленно смотрела на подругу: чего это она так завелась.

— А, может, я не хочу делать карьеру.
— Ты не хочешь быть независимой и самодостаточной? — не поверила Ира.

— Нет, — Таня мотнула головой. — Я хочу быть счастливой. А счастье, оно у каждого свое. Ты, Ирка, меня зря агитируешь.
— Ну и глупо! — буркнула Ира.
Таня только плечами пожала и попыталась сменить тему. Но конец у вечера получился скомканный и какой-то натужный.

***

— Вот наседка! — бесновалась Ира после ухода подруги. — Не хочет она быть самодостаточной! Она, видите ли, и так счастлива. Не верю! Сидит около своих мужиков и пискнуть наверняка боится!
— Да с чего ты это взяла? — наконец не выдержал Сергей. — Не похожа она на затюканную и несчастную домработницу. Красивая, счастливая, аж зависть берет!
Глаза Иры недобро сузились.

— Может, тебе такая, как Танька, жена нужна? Будет борщи варить, носки грязные стирать и восхищенно в рот заглядывать.
— Ира, мне нужна прежняя ты. Мы ведь понимали друг друга, из-за всякой ерунды не ссорились, а сейчас… — Сергей замолчал.
— Меня предупреждали, что ты будешь сопротивляться. Отстаивать свой домострой.

— Да какой домострой, Ира? У нас была нормальная семья. Похоже, бесполезно спорить. Здорово у тебя мозги перекосило. Я тебя до сих пор люблю. Но жить с той, в кого ты сейчас превратилась, просто невозможно. Я ухожу.
— Давай, шуруй!
Сергей ушел. Ира демонстративно смотрела в телевизор и даже не повернула голову, чтобы попрощаться с мужем.

***

Тяжело Сергею дался этот разрыв. Хорошо, хоть друг Леха поддержал.
— Да, дела… Этих коучей сажать надо! А ты держись, друг! Надеюсь, у Ирки мозги на место встанут и она поймет, что натворила.
— А вдруг не встанут?

— Тогда пострадаешь, оплачешь свою прекрасную семью и… Встретишь другую женщину. Не кусанную коучами.
Сереге было очень тошно, но он улыбнулся.
— Спасибо, Леха.

***

Сама Ира сперва злилась и думала: «Ну ничего, еще пожалеет! Все поймет и вернется!» Некоторое время спустя, когда Сергей не вернулся, Ирине стало тоскливо. «Столько лет дружбы и любви коту под хвост. Серега — форменный эгоист. Не захотел принять мою самодостаточность и независимость», — грустила Ирина, почему-то во всем обвиняя мужа.

Прошло три месяца. Однажды утром Ирина встала и поплелась собираться на работу. Почему-то в последнее время идти туда не хотелось. Одиночество, которому Ирина должна была по идее радоваться, угнетало.

— Я самодостаточная, независимая, сильная, деловая… — как автомат, бормотала Ирина, не веря себе. — Да кому я вру! Глупость все это!
Ира скорчила гримасу своему отражению, достала из сумки телефон и набрала номер мужа.
— Алло, Сережа, кажется, меня отпустило. Может, дадим еще один шанс нашей семье?

— Еду. Только ты больше не подпускай к себе кусачих коучей, — было слышно, что Сергей улыбается.
«Да я и работу, пожалуй сменю, — подумала Ира. — Кто же знал, что я промыванию мозгов так легко поддаюсь».

***

Сергей с Ириной помирились и зажили, как когда-то, до встречи с модным коучем. В их семье Ире совершенно необязательно быть натужно самодостаточной и демонстративно независимой. Можно просто любить, помогать и иногда уступать.

— Господи, только бы не опоздать! — Анна в третий раз за последние пять минут посмотрела на часы. — Сергей, мы точно успеваем?

Водитель свадебного лимузина успокаивающе улыбнулся в зеркало заднего вида:

— Не волнуйтесь, Анна. По расписанию движемся.

Расписание. Это слово уже набило оскомину. Последние два месяца только о нем и говорили. Тайминг церемонии, график фотосессии, распорядок банкета – всё расписано по минутам.

Алексей, её жених, настоял на том, чтобы день свадьбы прошел идеально.
Ни единой заминки, ни одного сбоя. Он вообще любил, когда всё по плану. Наверное, сказывалась его работа финансовым директором – там без четкого расписания никуда.

Анна покосилась на Алексея. Тот сидел рядом, уткнувшись в телефон – видимо, в очередной раз проверял, все ли идет по графику.

Странно. Когда они только познакомились три года назад, он казался совсем другим. Более живым, что ли.

Их первая встреча вообще была полной противоположностью всякому планированию. Она опаздывала на работу и случайно налетела на него в дверях кофейни, залив кофе его белоснежную рубашку. А он вместо того, чтобы разозлиться, рассмеялся и предложил ей выпить еще по чашечке – уже вместе.

Анна улыбнулась, вспоминая тот день. Как же давно это было.

Визг тормозов разорвал тишину. Анну резко бросило вперед – хорошо, что ремень безопасности держал.

— Что случилось?! — испуганно вскрикнула она.

— Собака, — выдохнул водитель. — На дороге. Я не успел.
Сердце пропустило удар.

Анна выскочила из машины, не обращая внимания на крик Алексея: «Куда ты? Платье испачкаешь!»

На асфальте, прямо перед капотом лимузина, лежала большая светло-рыжая собака. Она не шевелилась.

— О боже, — прошептала Анна, подбегая ближе. — Она жива?

Водитель опустился на колени рядом с собакой:

— Дышит. Но без сознания.

— Нужно срочно к ветеринару!
 

— Анна, — Алексей положил руку ей на плечо. — У нас нет на это времени. Церемония через сорок минут.

— Как ты можешь так говорить?! — она резко обернулась к нему. — Здесь живое существо умирает!

— Мы ничем не можем помочь. Нас ждут гости, регистратор.

— Плевать я хотела на регистратора! — в глазах Анны блеснули слезы. — Мы не можем просто уехать!

К этому времени остальные машины кортежа тоже остановились. Гости начали выходить, собираясь вокруг.

— Что случилось?

— Почему стоим?

— Господи, собака! Бедняжка.

Голоса сливались в гул. Кто-то предлагал вызвать ветеринара, кто-то настаивал ехать дальше.

— Сергей, — Анна повернулась к водителю. — Вы знаете, где ближайшая ветклиника?

— В паре километров отсюда. Но…

— Никаких «но»! Мы должны её отвезти!

— Анна! — Алексей схватил её за локоть. — Ты в своем уме? У нас свадьба!

— Да, свадьба! — она вырвала руку. — День, когда двое людей клянутся любить и поддерживать друг друга. День, когда обещают быть вместе и в горе, и в радости. А ты готов бросить умирающее животное ради какого-то расписания?!

В этот момент откуда-то сбоку послышался крик:

— Жуля! Жуля!

К ним, тяжело дыша, бежал пожилой мужчина. Его седые волосы растрепались, очки сползли на кончик носа.

— Жуленька, девочка моя, — он упал на колени рядом с собакой. — Что же ты наделала? Я же просил тебя не убегать.

Его руки дрожали, когда он гладил рыжую шерсть.

— Это ваша собака? — тихо спросила Анна.

— Да, — мужчина поднял на неё полные слез глаза. — Она у меня одна осталась. После того как жена умерла… Только Жуля и помогла не сойти с ума.

Он снова повернулся к собаке:

— Ну что же ты, глупая? Зачем на дорогу выбежала?

— Мы отвезем её к ветеринару, — твердо сказала Анна. — Сергей, поможете?

Водитель кивнул и осторожно подхватил Жулю на руки. Собака была тяжелой – килограммов тридцать, не меньше. Её безвольно свисающие лапы и запрокинутая голова заставили Анну похолодеть от страха.

— Нужно что-то подстелить, — спохватилась она, оглядываясь по сторонам.

Кто-то из гостей протянул плед:

— Вот, возьмите. Только осторожнее.

Расстелив плед на заднем сиденье лимузина, они вчетвером – Сергей, Анна, Алексей и Иван Петрович – бережно переложили собаку. Её рыжая шерсть казалась неестественно тусклой в свете салона.

— Жуленька, миленькая, — шептал старик, поглаживая собаку дрожащими руками. — Только не умирай.

Анна села рядом, устроив голову Жули у себя на коленях.
Белоснежное свадебное платье тут же покрылось рыжими шерстинками, но она даже не заметила этого.

— Сергей, поехали! — скомандовала она. — Только аккуратнее на поворотах, пожалуйста.

Всю дорогу до клиники Анна не переставала гладить собаку, перебирая пальцами мягкую шерсть. Она чувствовала, как неровно бьется собачье сердце, видела, как вздрагивают во сне лапы.

«Держись, малышка. Мы уже почти приехали. Ты только держись.»

Иван Петрович тихо всхлипывал рядом, утирая слезы трясущейся рукой.

— Не волнуйтесь, — Анна свободной рукой сжала его ладонь. — Всё будет хорошо. Мы успеем.

Она почувствовала, как Алексей, сидящий впереди, обернулся и внимательно посмотрел на неё. В его взгляде читалось удивление и восхищение. Но ей сейчас было не до этого.

Жуля вдруг слабо шевельнулась и тихонько заскулила.

— Тише, тише, маленькая, — зашептала Анна, осторожно поглаживая собаку по голове. — Мы рядом. Мы с тобой.

— Анна, — в голосе Алексея звучало раздражение. — Мы опаздываем.

— Значит, опоздаем.

Она повернулась к гостям:

— Простите, но церемонию придется немного отложить. Надеюсь, вы поймете.
 

Странно, но никто не возразил. Наоборот – многие одобрительно закивали.

— Я поеду с Сергеем, — сказала Анна. — А вы езжайте в ЗАГС, предупредите, что мы задержимся.

— Нет, — неожиданно сказал Алексей. — Я еду с тобой.

Она удивленно посмотрела на него:

— Правда?

— Правда, — он слабо улыбнулся. — Ты права. К черту расписание.

Час спустя.

Свадебный кортеж все-таки добрался до ЗАГСа. С опозданием на сорок минут, но это уже никого не волновало.

Жуля осталась в ветклинике – с небольшим сотрясением и ушибами, но жива и относительно здорова. Иван Петрович (так звали пожилого мужчину) остался с ней.

— Знаешь, — сказал Алексей, когда они поднимались по ступенькам ЗАГСа, — я давно не видел тебя такой настоящей.

— В смысле?

— Ну, когда ты спорила со мной из-за собаки. Когда настаивала на своем. Ты была такой живой, такой искренней. Как тогда, в кофейне.

Анна улыбнулась:

— А ты был таким же занудой, как обычно.

— Эй! — он шутливо толкнул её плечом. — Между прочим, я тоже поехал в клинику!

— Да. Поехал, — она остановилась и серьезно посмотрела на него. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не остался занудой до конца.

Он рассмеялся и притянул её к себе:

— Знаешь, а ведь это знак.

— Какой еще знак?

— Ну, то что случилось. Может, нам стоит немного… расслабиться? Не пытаться всё контролировать?

— Кто ты и что сделал с моим женихом? — притворно ужаснулась Анна.
— Я серьезно! — он помолчал. — Слушай, а давай…

— Что?

— Помнишь, мы говорили про свадебные подарки? Может, вместо этого…

— Да?

— Может, отдадим эти деньги в приют для животных? Ну, в память о сегодняшнем дне?

Анна почувствовала, как к глазам снова подступают слезы. Только теперь – от счастья.

— Вот поэтому я и выхожу за тебя замуж, — прошептала она.

— Потому что я такой добрый?

— Нет. Потому что ты умеешь меняться. И не боишься этого.

Церемония началась с опозданием. Платье невесты было немного помято. У жениха сбился галстук.

Но когда они произносили свои клятвы, каждое слово звучало искренне и правдиво. Особенно про «в горе и в радости».

А через неделю, вернувшись из свадебного путешествия, они первым делом поехали навестить Жулю и Ивана Петровича.
И знаете что? Расписание этого визита они составлять не стали.

Потому что иногда лучшие моменты в жизни случаются спонтанно. Без планов и графиков.

Просто потому, что так должно быть.

А Жуля? Она полностью поправилась. И теперь у неё появились новые друзья – молодая пара, которая частенько заходит в гости с вкусняшками и берет её на прогулки.

Иван Петрович говорит, что никогда не видел свою собаку такой счастливой. Хотя нет, вру – он сам никогда не был таким счастливым. Потому что теперь у него тоже есть друзья.

А всё почему? Потому что иногда нужно просто остановиться. Даже если спешишь. Даже если опаздываешь.

Остановиться и помочь. Просто потому, что ты можешь это сделать.

И тогда мир становится чуточку лучше.

А свадьба… что ж, она все равно получилась идеальной. Просто немного не по расписанию.

Прошел год.

В небольшой квартире Ивана Петровича собралась странная, но очень теплая компания. За праздничным столом сидели он сам, Анна с Алексеем и, конечно же, виновница торжества – Жуля.

— С днем спасения! — Анна подняла бокал с соком. — Ровно год назад судьба свела нас вместе.

— И перевернула всю жизнь, — улыбнулся Иван Петрович. — Знаете, я ведь тогда совсем один был. После смерти Марии – это моя жена – совсем замкнулся. Только с Жулей и разговаривал.

Он погладил собаку по голове. Та благодарно лизнула его руку.

— А теперь у меня целая семья появилась. Вы заходите часто, гуляем вместе. Даже в интернете общаться научили – теперь я во всяких этих, как их, соцсетях сижу!

— В группах помощи животным, — подсказал Алексей.

— Да-да! Представляете, я там уже троим собакам дом помог найти. Просто рассказал их истории – и всё!

— А помните, как мы приюту помогали? — Анна мечтательно улыбнулась.

Еще бы не помнить! Три месяца назад они с Алексеем вложили часть своих сбережений в создание небольшого приюта для бездомных животных. Иван Петрович стал там частым гостем – помогал с собаками, делился опытом.

— Кстати, — Алексей достал из портфеля какие-то бумаги, — у меня для вас новость. Помните тот участок земли рядом с приютом? Который мы хотели купить для расширения?

— Ну да, — кивнула Анна. — Только там какие-то проблемы с документами были.

— Больше нет проблем! — торжественно объявил Алексей. — Всё решилось. Теперь приют сможет принять еще больше животных.

— Правда?! — Анна бросилась ему на шею. — Ты просто чудо!

— Я? — он рассмеялся. — Это ты у нас чудо. Если бы не твое упрямство год назад.

— Если бы не Жуля, — поправила его Анна.

Собака, услышав свое имя, радостно гавкнула.

— Да, если бы не Жуля, — согласился Алексей. — Знаете, я тогда очень злился. Думал – как можно из-за собаки нарушить все планы? А теперь понимаю – иногда нужно нарушить планы, чтобы жизнь стала правильной.

— Это точно, — кивнул Иван Петрович. — Вот Мария, она тоже всегда говорила.

И он начал рассказывать очередную историю из своей жизни. Анна слушала, положив голову на плечо мужа. Алексей рассеянно перебирал её волосы. Жуля дремала у их ног.

-Что вы ко мне ходите? Я уже всех вам отдала, всех забрали! Два сына и муж сгинули. Зачем снова пришли? За мной? Берите, меня берите!

-Теть Кать, все хорошо. Это я, София. Идите к себе, — София легко обняла растрепанную женщину.

Та встрепенулась будто вспомнила что-то, посмотрела на Софию, улыбнулась и молча пошла в свою комнату.

-Мам, — тихо спросила Надя, — а почему тетя Катя такая?

-Три noxopoнки в один день получила. Рассудок не справился, — София серьезно посмотрела на дочь и прикусила губу.
-А…А мы же не получим? Папка вернется? А почему же он так давно не пишет, мам?
 

-Передислокация, наверное, — откашлявшись, сказала София, — идем, дочка. Сейчас воду вскипятим, попьем горяченького!

В комнате Нади и Софии тикают часы. Над коптилкой поднимается черный дымок. Слышно как шипит примус. На ужин сегодня кипяток.

Девочка прильнула к холодному окну. Темное осеннее небо, расчерченное лучами прожекторов, нависло над блокадным городом. Ленинград готовился к ночи.
-Ну что, егоза? Замёрзла? — с улыбкой спросила София.
-Немного. Мам, а ангелы существуют?

***

-Мам, я пойду почтальона встречать. Сегодня точно письмо от папки будет! – Надя выскочила из комнаты и побежала на улицу.

Ее излюбленное место ожидания под аркой. Дождик не поливает и все хорошо видно. А еще напротив растет деревце. Можно отломить и пожевать веточку. Во рту вяжет и есть не так сильно хочется.

Надя тяжело вздохнула и задумалась. Она не любила смотреть на людей, которые проходят мимо. Они все очень печальные. Серые. Никто не улыбается.
А чему радоваться? Впереди холодная и голодная первая блокадная зима.
-Надюша, Наденька, — к дочери вдруг подбежала заплаканная София, — доченька, ты из сумки карточки на хлеб не брала?

Надя, услышав слово хлеб, сглотнула. Мотнула головой. Испугалась. Пропали? Украли?

-Нету, — всхлипнула София, — нету карточек! Я ведь как вчера получила, из сумки их больше не доставала. Надо было сразу отоварить, а я … Берегла зачем-то. Что же нам делать-то, дочка? Что делать, егоза моя?

София встала на колени и обняла дочь. Надя почувствовала, как по щеке потекла горячая слеза. Девочка маленькая, мало что понимает. Но знает, что без этих 125 граммов хлеба им с мамой не выжить.

То ли от холодного ветра, что забрался под тоненькое пальтишко, то ли от страха Надя покрылась мурашками. Она хотела успокоить маму, сказать, что все будет хорошо. Но сама не верила в это. Неужели они так и не дождутся письма от папы? И не потому, что он больше не напишет, а потому, что некому будет ждать.

-Идем, Надюша, домой, — София поднялась на ноги.

-Здрааааавствуйте, — вдруг протянула девочка, увидев знакомое лицо, — мы из 75 квартиры, Ивановы! Есть письмо?

Мать и дочь с надеждой смотрели на молоденькую девушку, разносившую почту. Она только подошла к арке и уже подготовила стопочку писем, которую собиралась разложить по ящикам.

-Нет вам письма, — грустно ответила девушка, — сегодня для вас ничего нет.

***

Голодно. Темно и тихо. Только София тяжело вздыхает.

-Мам, тебе плохо? — Надя придвинулась к маме, — пить хочешь?

-Егоза моя…
София вытерла испарину со лба и попыталась улыбнуться. Было видно, что сил у женщины совсем нет. Даже легкая простуда сейчас очень опасна.

Надя испуганно прижалась к маме. Что теперь делать?

-Я пойду почтальона встречать, — сдерживая слезы, сказала Надя, — заодно воды наберу.

Девочка вышла на улицу и противный мелкий дождик сразу намочил лицо. Ну и хорошо, слез не видно. Надя решила сходить к перекрестку. Там когда-то была булочная, а сейчас воронка. Раньше здесь всегда пахло хлебом. Может быть, и сейчас удастся полакомиться этим запахом.

Девочка стояла у руин и перекатывала ногой бетонную крошку. Вдруг она увидела мешочек. Надя сразу поняла, в нем что-то есть. Оглядевшись, она наклонилась и дотронулась до грубой ткани.

-Крупа, — одними губами сказала девочка.

-Ой, егоза! Ой, непоседа! Даже в руинах найдет, чем себя развлечь.
Надя резко вскочила и оглянулась. Позади неё стояла аккуратная старушка, закутанная в пуховый платочек. Она улыбалась и явно была рада встрече.

-Это ваш мешочек? — Надя пальцем указала на свою находку и сразу об этом пожалела.

«Зачем спросила? Сейчас она заберет! А меня мама дома ждет!»
-Нет, не мой. Я только подошла. Смотрю, девчушка играет. Думаю, значит, еще не все потеряно. Значит, будем жить.

-Может, обронил кто-то, — сказала Надя и снова пожалела о своих словах.

-Может, — кивнула старушка, — а ты нашла. Твое теперь, видать.

-Мое, — прошептала Надя.

-Тогда бери и беги домой! Вечереет уже, мать, небось заждалась.

Надя посмотрела на мешочек и аккуратно подняла его с земли.

-До свидания, егоза! Береги себя, — старушка помахала рукой и скрылась за поворотом.
Девочка, наконец, решила глянуть, что в мешочке. Там была не только крупа, но и одна сушенная рыбка.

Надя прижала к себе это богатство и заплакала.

***

-Мама, мамочка, смотри! — Надя залетала в комнату, — смотри, что я нашла.

-Егоза, ты меня напугала…

София приподнялась на кровати и дрожащей рукой взяла мешочек.

-Там крупа и рыбка, — прошептала Надя.

-Где взяла, — испугалась женщина, — украла?

-Нет! Нашла в булочной на перекрестке. Честно! Бабушка может подтвердить. Она видела.

-Что за бабушка?

-Ой… Я не спросила, как ее зовут. Она меня так же, как и ты, егозой назвала. Подумала, что я играю там… Она сказала, чтобы я домой шла… Мама, у нас еда есть!
София и Надя продержались на мешочке с крупой почти неделю. Когда все было съедено, женщина, собрав остатки сил, решила сходить на рынок, чтобы обменять вещи на еду.

София подготовила маленький узелок. Она положила туда почти новую юбку, которую ей купил муж еще до voйны, шкатулочку и красивую фарфоровую чашечку. Это последние ценные вещи, которые у них остались.

-Егоза, сиди уже спокойно,
— прикрикнула София на дочь, которая крутилась вокруг нее, — ерзаешь, скачешь… нельзя, Наденька, побереги силы… Я сейчас на рынок пойду. Попытаюсь обменять вещички на еду. Ух…

София без сил рухнула на стул. В глазах у нее потемнело, виски пульсировали так сильно будто изнутри кто-да давил. Наверняка, поднялась температура. Женщина положила руки на стол и опустила голову.

-Сейчас, только передохнУ немного, — прошептала она.

-Мам… побудь дома. Я сама схожу.

София тяжело задышала. Надя поняла, что мать уснула и тихонько вытащила из-под ее рук узелок.

-Пойду сама, — прошептала девочка и вышла из комнаты.

Путь девочки пролегал мимо булочной, где она неделю назад нашла мешочек с крупой. И сейчас Надя с каким-то необъяснимым трепетом подходила туда. А уже через минуту она удивленно подняла бровки вверх, увидев знакомую старушку.

-Здравствуй, егоза, — улыбнулась старушка, — как твои дела?
-Мама болеет. А я на рынок иду, чтобы обменять ее новую юбочку…, — губы Нади задрожали, — на что-нибудь съестное.

-А покажи-ка, что в узелке. Может, мне что-то пригодится, — старушка вытащила из-за пазухи четыре вялые картошки.

Надя, не отводя взгляда от клубней, развязала узелок. Старушка долго восхищалась красивой шкатулочкой и изящной чашечкой. Она с улыбкой говорила, что мама Нади в этой юбке, наверняка, выглядит, как лебедушка.
-Шкатулку возьму, — наконец, определилась старушка и запихнула картошку в карман к Наде, — все, беги домой. Маму корми. Да и мне пора. До, встречи, егоза!

Надя не успела опомниться, как старушка уже скрылась из вида. Девочка, шмыгнув носом, подхватила узелок и бросилась домой. Под аркой она столкнулась с молодой почтальоншей. Но та, не дожидаясь вопроса, лишь отрицательно покачала головой.

Надя лишь на секунду закрыла глаза, чтобы сдержать слезы. Нельзя, чтобы мама видела ее такой. Не стоит ее расстраивать. Письма нет, зато есть картошка. А значит, продержатся еще и дождутся весточку.

-Мама! — громко зашептала Надя, заходя в комнату, — смотри, что я принесла!

-Вот так удача, — София удивленно смотрела на добычу дочери, — ты на рынке была?

-Нет. У разрушeнной булочной. Я опять ту старушку встретила. И у нее выменяла…

-Что за старушка такая? – тихо шептала София, — то рядом с ней крупа, то картошку принесла…

-Я не знаю, мам. Но сейчас все по-честному. Она мне еду, я ей шкатулку!

-Чудо какое-то. И объявилась она именно тогда, когда карточки на хлеб пропали. Помнишь, ты спрашивала, существуют ли ангелы? Так вот, существуют, — слабо улыбнулась София.

***

Утром было холодно. Надя уже проснулась, но долго не решалась открыть глаза. Она слышала, как мама чем-то шуршит в комнате и пыталась угадать, что все-таки делает София. Читает? Листает свежую газету? Нет, конечно. Сейчас ведь не совсем обычное утро.

-А что ты делаешь? -Надя, наконец, открыла глаза и увидела, что София сидит со стопкой книг у печки.

-Топить-то чем-то надо. Книги хоть и сгорят быстро, но что делать? – София погладила по обложке толстый альбом, — а вот это в самый последний момент в огонь кину. Тут память.

София открыла альбом и улыбнулась. Со старых фотографий на Надю глядели незнакомые люди.

-Это тетя Варя, мы с ней учились вместе. Дружили. Потом она замуж вышла и уехала из города. Жива ли еще?.. А это папин друг, помнишь его? Он тебя катал на лошадке, помнишь?
Надя покачала головой. Наверное, была слишком маленькой. А может, мама что-то путает. Ведь лошадку бы Надя точно не забыла.

-А это кто? – вдруг испуганно указала Надя на совсем потертую и выцветшую карточку.

-Это моя бабушка. Она меня, кстати, всегда егозой называла.
Вот зовет меня завтракать, а я схвачу что-то со стола и снова убегаю. Она мне: «Егоза неугомонная, сядь, поешь нормально». А я оладушек жую, смеюсь. Она всегда старалась меня подкормить. Причитала, что я очень уж тощая.

-Мама, а она жива еще? – разглядывала девочка старушку в пуховом платочке.

-Что ты, Надюша. Давно бабушки нет. Память только осталась.

-Быть не может! Не может быть… Мам, я сейчас! Я скоро! Ты только не жги фотографии. Оставь!

Надя вскочила с места, на ходу надела пальтишко и побежала на улицу. К перекрестку, к булочной. Ведь именно там она видела бабушку своей мамы, старушку в пуховом платочке, которая так ласково называла Надю егозой. Девочка надеялась сейчас ее снова увидеть и обо всем расспросить.
-Ой, егоза! Куда несешься-то? – старушка неожиданно оказалась прямо перед Надей.

-Здравствуйте! А я вас знаю! Видела сегодня на фотокарточке, — выпалила девочка.

-Ох, как! Так если карточка старая, то ты могла ошибиться? – улыбнулась старушка.

-Могла, — улыбнулась в ответ Надя.

-Да и знаешь… Бабушки в платочках все очень похожи, да? Тем более, на старых фотокарточках. А вообще, лучше бы никому не знать о таком совпадении, ладно?

Старушка ласково погладила девочку по плечу. А та все поняла. Она хотела спросить у ангела, сколько еще им осталось терпеть. Но не решалась. Ведь это невежливо. Если ангел сам не сказал, кто он такой, то не стоит признаваться, что знаешь секрет.
-Ой, что там? – старушка подслеповато прищурилась, посмотрев куда-то в сторону.

Надя проследила ее взгляд и ахнула. Под обломком лежал холщовый сверток. Его точно тут не было минуту назад. Вдруг появился, пока девочка разговаривала с бабушкой.

-Что это? – спросила Надя и обернулась, но старушки рядом уже не было.

Девочка нерешительно подошла ближе и присела. Она развернула ткань и улыбнулась. Горсточка кускового сахара, ниточка сушёных грибов и банка тушенки. А еще там лежала шкатулка, которую в прошлый раз Надя обменяла на картошку.

-Спасибо, бабушка, — прошептала Надя, — ты до сих пор стараешься подкормить маму. А еще и меня!
Надя подняла сверток и со всех ног бросилась домой. А у арки она столкнулась уже с молодой почтальоншей.

-Ой, егоза! – от неожиданности вскрикнула девушка, — куда бежишь? Постой!
-Что? – испугалась Надя, покрепче прижав к себе сверток.

-Пляши! Тебе письмо, Надя Иванова, — девушка протянула потрепанный треугольник.

-Папка, — выдохнула девочка и крепко-крепко обняла почтальоншу.

***

Надя с мамой читали письмо от папы и плакали от счастья. Все с ним было хорошо. Voюет, скучает, обещает остаться в живых и просит, чтобы они берегли себя.

Сверток, что Надя принесла с улицы, так и лежал на полу, пока мать и дочь, обнявшись, перечитывали письмо снова и снова. А потом София поднялась, утерла слезы и спросила:

-Что это, егоза? Где взяла? Опять странная бабушка принесла к руинам?
-Она! Вот! – Надя развернула ткань, — а еще шкатулку вернула.

София взяла в руки дорогую сердцу вещицу и открыла ее.

-Мам, ты чего? Что случилось? – Надя снова увидела слезы в глазах матери.

-В шкатулочке карточки на хлеб. Это именно те, что я потеряла. Да, именно наши. Не чужие! Видишь, наша фамилия указана? А еще тут печать «поплыла». Мне сказали, что от влажности. А я ругалась, что мне подделку дали… Дочка, что это за бабушка такая?

-Это ангел, — шепнула Надя, — только ты никому не говори! Может быть, она нам еще поможет. Может быть, ангелы помогут нам всем.