Мой муж и свекровь с уверенностью решали, что я должна купить на свою премию. Но они забыли закрыть дверь…
В прихожей пахло жареным луком и чужой наглостью. Запах лука доносился с кухни, где свекровь, Клавдия Тимофеевна, явно готовила свою фирменную «котлету с хлебом и намёком на мясо», а наглость висела в воздухе, как густой туман — липкий, тяжёлый, вязкий — словно её невозможно развеять, можно только проталкиваться сквозь неё плечом. Как повезёт.
Я стояла за полуоткрытой дверью собственной квартиры, с ключами в руке, ощущая себя шпионкой за вражеской линией фронта. Хотя, если быть честной, враг настолько был уверен в своей безнаказанности, что даже не удосужился закрыть входную дверь.
«Эдик, только подумай!» — раздался голос Клавдии Тимофеевны. Звучал он как бетономешалка — такой же настойчивый, гремящий и вызывающий мигрень. «Твоя Вика — женщина эффектная, конечно, актриса, прости Господи, но зачем ей такие деньги? Триста тысяч! Немыслимо! А Леночке надо машину чинить. У неё двое детей, она мучается в этих маршрутках как святая мученица!»
«Мама, но это её премия…» — беспомощно промямлил мой муж. В этом слове «мама» не было ни капли характера. Эдик работал в магазине стройматериалов, таскал мешки с цементом, но дома становился медузой.
«Как это — “её”?» — отрезала свекровь. — «Вы семья! Бюджет общий! За что ей эти деньги? За то, что два раза улыбнулась в сериале и один раз упала в обморок? Лёгкие деньги, сынок. Нежданные деньги. А лёгкие деньги должны идти на добрые дела. На помощь семье!»
Я тихонько прикрыла дверь, глубоко вздохнула, надела свою лучшую сценическую улыбку—ту, что приберегаю для режиссёра после трёх бессонных ночей,—и вошла в “зал”.
«Добрый вечер, семья!» — громко объявила я, сбрасывая обувь. — «Вижу, у нас партсобрание? Делите шкуру неубитого медведя? Или уже убитого и освежёванного?»
В кухне повисла тишина. За столом сидели свекровь, муж Эдик и—сюрприз!—золовка Леночка. Леночка была удивительным созданием: при росте в полтора метра и пятидесяти с небольшим килограммах каким-то образом умудрялась занимать всё пространство и поглощать весь кислород.
«О, Викуся пришла!» — фальшиво пропела Леночка, поспешно пряча во рту кусок дорогого сыра — того самого, что я купила себе к вину. — «Мы просто чай пьём. Мама котлет нажарила. Твои любимые, свиные.»
«Вижу,» — кивнула я, проходя к раковине. — «И слышу тоже. У нас стены тонкие, Клавдия Тимофеевна. Как и Ваша душевная организация, когда речь идёт о чужих деньгах.»
Свекровь покраснела, но боевой позиции не оставила. Поправив на груди огромную брошь, она пошла в атаку.
«А что скрывать, Виктория? Мы люди простые, открытые. Эдик сказал, что у тебя премия. За роль в детективном сериале.»
«Да,» — спокойно ответила я, наливая себе воды. — «Только не за эту роль, а за главную в драме. И не “получила”, а заработала. Это когда работаешь,
Клавдия Тимофеевна, а не кроссворды в подъезде разгадываешь.»
«Не поучай мать!» — взвизгнула свекровь, ударив ладонью по столу. — «Я ветеран труда! Жизнь посвятила Эдику! А ты… эгоистка! Леночке машина нужна! Коробка передач сломана!»
«И совесть, судя по всему, тоже сломана—давно и со сверхзвуком,» — парировала я, уставившись в шныряющие глазки золовки. — «Лена, а где твой муж? Тот самый бизнесмен?»
«У Коли временные трудности!» — вспыхнула Леночка. — «А потом, мы же семья! У тебя триста тысяч — что, детям жалеешь? Ты богатая, даже шуба есть!»
«Шубу я три года назад в кредит купила, сама и выплатила,» — отрезала я.
Эдик попытался вмешаться где-то у плинтуса.
«Вик, ну… машина нужна. Потом отдадим. Может быть.»
«“Может быть” — любимый финансовый план Эдика,» — усмехнулась я. — «Клавдия Тимофеевна, давайте честно. Вы уже поделили мои деньги. Леночка получает ремонт машины, вы скорее всего зубы или санаторий, а Эдику — удочку, чтобы молчал и не отсвечивал. Я угадала?»
Свекровь раздулась, как жаба перед грозой.
«Виктория, не язви. Ты в нашу семью пришла, мы тебя приняли, согрели…»
«Это вы в мою квартиру пришли,» — мягко, но твёрдо поправила я. — «И единственное, чем вы меня согрели,—это ваши советы, от которых у меня сыпь.»
«Бессовестная!» — прошипела Клавдия Тимофеевна. — «Я Эдику говорила, надо было Галю из третьего подъезда брать! Она хоть и косая, зато покладистая! А эта… сгоревшая актриска! Кому ты, кроме моего золотого сына, нужна?»
Я медленно поставила стакан на стол. Звон стекла прозвучал, как гонг. Глаза у меня наполнились слезами—методика Станиславского, мгновенная влага по заказу. Губы затряслись.
«Вы… вы правда так думаете?» — прошептала я, опускаясь на стул. — «Что я жадная? Что для семьи… ничего не делаю?»
Родственники переглянулись. Леночка перестала жевать. Эдик оживился, почувствовав слабость.
«Ну что ты, Вик, не плачь,» — начал он. — «Мама просто разъясняет…»
«Замолчи, идиот!» — вдруг заорала я так, что Леночка вздрогнула и икнула. — «Какая премия?! О чем вы вообще?!»
Я зажала голову руками и закачалась взад-вперёд.
«Меня уволили!» — трагически прошептала я. — «Сегодня утром. Режиссёр сказал, что я бездарность. И не только уволили… Я разбила софит. Немецкий, дорогущий. Полмиллиона стоит.»
В кухне воцарилась тишина, натянутая, как струна. Клавдия Тимофеевна побледнела, а румянец словно стек к двойному подбородку.
«Как… разбила?» — прохрипела она.
«Вдребезги!» — проревела я, пряча лицо в ладонях и следя сквозь пальцы за их лицами. — «Счёт мне выставили. Не заплачу до понедельника — подадут в суд. Описывать квартиру будут! Эдик, милый, у нас есть накопления? Мама, Клавдия Тимофеевна, наверняка ведь у вас есть деньги на похороны? Помогите! Мы же семья! Леночка, продай машину, спаси меня! А то нас всех на улицу выкинут, Эдик ведь тоже здесь прописан! …Продолжение чуть ниже в первом комментарии.”
В прихожей пахло жареным луком и чужой наглостью. Запах лука тянулся из кухни, где моя свекровь Клавдия Тимофеевна, судя по всему, готовила свои фирменные «котлеты в основном из хлеба с оттенком мяса», а наглость висела в воздухе как густой туман — липкий, тяжёлый, вязкий — словно его невозможно рассеять, только отодвинуть плечом. В зависимости от удачи.
Я стояла за полуоткрытой дверью своей квартиры, сжимая в руке ключи, чувствуя себя шпионом за вражеской линией. Хотя враг был так уверен в своей безнаказанности, что даже не удосужился закрыть входную дверь.
«Эдик, ты только подумай!» — прогремел голос Клавдии Тимофеевны. Он звучал как работающий бетонозамеситель: такой же настойчивый, гулкий и мигренью вызывающий. «Твоя Вика — броская женщина, конечно, актриса, Бог меня прости, но зачем ей столько денег? Триста тысяч! Да это немыслимо! А Леночка — у неё машина сломалась, надо чинить. У неё двое детей, она мучается в этих маршрутках, как святая мученица!»
«Мам, но это её премия…» — слабо проблеял мой муж. В этом одном слове — «мам» — слышалось полное отсутствие позвоночника. Эдик работал в строительном магазине, таскал мешки с цементом, но дома превращался в медузу.
«Что значит, “её”?» — рявкнула свекровь. — Вы же семья! Бюджет общий! За что ей вообще эти деньги? За то, что два раза в сериале улыбнулась и один раз в обморок упала? Это лёгкие деньги, сынок. Свалившиеся на голову. А такие деньги должны идти на добрые дела. На помощь семье!»
Я тихо прикрыла дверь, глубоко вдохнула, натянула свою лучшую сценическую улыбку — ту, что приберегаю для встреч с режиссёром после трёх бессонных ночей — и вышла в «зал».
«Добрый вечер, семья!» — громко сказала я, скидывая обувь. — «Вижу, тут у нас партсобрание? Делим шкуру неубитого медведя? Или он уже убит и освежёван?»
В кухне повисла тишина. За столом сидели свекровь, муж Эдик и — сюрприз! — моя золовка Леночка. Леночка была удивительным созданием: росту метр шестьдесят, веса чуть больше сорока килограммов, но она умудрялась занять всё место и весь кислород.
«О, Викуся дома!» — пропела Леночка фальшиво-сладким голоском, поспешно запихнув в щёку кусочек дорогого сыра — того самого, что я купила себе к вину. — «Мы просто чай пьём. Мама котлет нажарила. Твои любимые, свиные.»
«Вижу» — кивнула я, подходя к раковине. — «И слышу тоже. Тут стенки тонкие, Клавдия Тимофеевна. Как и ваша тонкая душевная организация, когда речь заходит о чужих деньгах.»
Свекровь вспыхнула, но не оставила боевой позиции. Поправив огромную брошку на груди, пошла в атаку.
«А что скрывать, Виктория? Мы люди простые, прямые. Эдик сказал, что ты премию получила. За роль в детективе.»
«Да», — спокойно ответила я, наливая себе стакан воды. — «Только не за роль в детективе, а за главную роль в драме. И не “дали” — я её заработала. Вот что бывает, если работать, Клавдия Тимофеевна, а не кроссворды в подъезде разгадывать.»
«Не учи старших!» — взвизгнула свекровь и хлопнула ладонью по столу. — «Я — ветеран труда! Я всю жизнь ради Эдика отдала! А ты… эгоистка! Леночке очень нужно машину чинить. Коробка передач полетела!»
«А совесть, видимо, тоже — и улетела давным-давно со сверхзвуковой скоростью,» — парировала я, глядя прямо в бегущие глаза золовки. — «Лена, где твой муж? Тот самый топ-бизнесмен?»
«У Коли временные трудности!» — вспыхнула Леночка. — «Вообще, мы семья! У тебя триста тысяч — тебе что, жалко на племянников потратить? Ты богатая, у тебя даже шуба есть!»
«Шубу я купила три года назад в кредит, который сама выплатила», — вставила я.
Эдик попытался вмешаться, раздался голос где-то у плинтуса.
«Вик, ну… Машина нужна. Потом отдадим. Может быть.»
«“Может быть” — это так по-едиковски», — усмехнулась я. — «Клавдия Тимофеевна, давайте честно. Вы уже всё поделили. На ремонт машины Леночки, на ваши новые зубы или санаторий, и Эдику — на удочку, чтобы сидел тихо и не отсвечивал. Я угадала?»
Свекровь раздулась, как жаба перед грозой.
«Не язви, Виктория. Ты пришла в нашу семью, мы тебя приняли, обогрели…»
«Это вы пришли в мою квартиру», — мягко, но с нажимом поправила я. — «И единственное, чем вы меня согрели — своими советами, от которых у меня крапивница.»
«Бессовестная девчонка!» — прошипела Клавдия Тимофеевна. — «Я Эдику говорила — женись на Гале из третьего подъезда! У неё хоть и косоглазие, но зато послушная! А ты… какая-то загубленная актриса из сгоревшего театра! Кому ты нужна, кроме моего золотого сына?»
Я медленно поставила стакан на стол. Звук стекла по дереву прозвучал как гонг. Глаза наполнились слезами — техника Станиславского, мгновенная влага по требованию. Губы задрожали.
«Вы… правда так думаете?» — прошептала я, опускаясь на стул. — «Что я жадная? Что я… ничего не делаю для семьи?»
Родственники переглянулись. Леночка перестала жевать. Эдик оживился, учуяв слабость.
«Вик, не плачь», — начал он, — «Мама просто говорит как есть…»
«Закрой рот, идиот!» — вдруг заорала я так, что у Леночки случилась икота. — «Какая премия?! О чём вы вообще?!»
Я схватилась за голову и начала раскачиваться из стороны в сторону.
«Меня уволили!» — трагическим шёпотом выпалила я. — «Сегодня утром. Режиссёр сказал, что у меня нет таланта. И не только уволили… Я разбила прожектор. Дорогой немецкий. Стоит полмиллиона.»
На кухне повисла тишина, натянутая и звенящая, как перетянутая струна. Клавдия Тимофеевна побледнела, краска со щёк ушла куда-то в двойной подбородок.
«Как… разбила?» — прохрипела она.
«Вдребезги!» — зарыдала я, закрывая лицо руками и подглядывая в щёлки между пальцами за их реакцией. — «Прислали мне счёт. Если не заплачу к понедельнику… подадут в суд. Опишут квартиру! Эдик, милый, у нас же есть накопления, да? Мама, Клавдия Тимофеевна, у тебя же деньги на похороны отложены?
Помоги мне! Мы же семья! Леночка, продай машину, спаси меня! А то всех нас на улицу выгонят, всё равно Эдик тут прописан!»
Эффект был шикарный.
Первая пришла в себя Леночка. Она вскочила, опрокинув стул.
« Ой, мне нужно забрать детей из детского сада! Я совсем забыла! Коля меня убьёт!» Она вылетела в коридор с такой скоростью, будто таракан заметил включённый свет.
Следом оживилась Клавдия Тимофеевна.
« Какие деньги на похороны, Вика? Ты с ума сошла? Я еле наскребаю деньги на лекарства! И вообще, это твоя вина! Руки-крюки у тебя! Я всегда знала, что ты ни на что не годишься! Эдик, собирай свои вещи!»
« Куда, мама?» — моргнул Эдик, пытаясь понять, как его мир рухнул за три секунды.
« Домой! Ко мне!» — рявкнула его мать. «Пока не пришли судебные приставы и не опечатали эти двери! Как будто я позволю нам влезть в твои долги! Ты должен развестись с ней, сынок — немедленно, пока не арестовали имущество!»
« Но мама…»
« Никаких ‘но мама’! Бери куртку!»
Они выметнулись из квартиры за две минуты. Дверь с грохотом захлопнулась.
Я встала, вытерла уже сухие глаза и подошла к окну. Я смотрела, как Леночка бежит к автобусной остановке, а Клавдия Тимофеевна злобно толкала Эдика в спину, отчаянно его ругая.
В тишине квартиры громко тикали часы. Я достала телефон и открыла банковское приложение. Вот оно: вся сумма премии. Триста тысяч рублей. Целы и невредимы.
« Ну что ж», — сказала я своему отражению в тёмном оконном стекле, — «спектакль окончен. Зрители покинули театр, не дождавшись поклонов».
Я позвонила слесарю.
« Алло, Сергей? Да, это Виктория. Вы говорили, что можете срочно поменять замки. Да, прямо сейчас. Я заплачу вдвое больше.»
В тот вечер я устроилась в кресле, чтобы заказать отпуск. Для себя. В одиночестве. Потому что нервы не восстанавливаются, а мужья, как оказалось, существа временные—особенно когда на горизонте маячат долги вместо дохода.
А мораль проста, девочки: прежде чем делиться последней рубашкой с соседкой, убедитесь, что у неё за спиной нет ножниц, чтобы изрезать её на тряпки для своих нужд.